Книга Флорентийская блудница, страница 116 – Лана Ланитова

— Как это?

— Не знаю я, как это объяснить. Но какая-то печаль у него вечная в глазах тлела. Будто он знал наперед о своей скорой кончине. А может, и пережил ее, да снова в тот сон вернулся. Я понимаю, что несу сейчас полный бред. Мне трудно объяснить, как такое могло случиться. Порой чудилось, что я общаюсь с ним после того, как его разбойники в дороге зарезали.

— С покойником что ли? – Владимир передернул плечами.

— Вроде так… А сам-то я кто? Тоже ведь умер, – Макар жалобно улыбнулся, посмотрев на своих товарищей. – Ладно, чего я вас еще дядей своим морочу?

— Погоди, ты сказал, что в том сне тебе было девятнадцать?

— Примерно так.

— А внешне ты был каким?

— А самим собой я и был. Только молодым. Я же как домой вернулся, сразу же в свою горницу шмыгнул и там в зеркало посмотрелся. И убедился, что молод я в этом сне и пригож. А далее жизнь пошла обычным ходом. Днём я дядюшке помогал в его торговых делах. За лавками и мастерскими приглядывал. А вечерами на посиделки бегал, да свою новую зазнобу высматривал. Ох, и хороша была эта Василиса. Она не только петь умела. Она и плясала лучше всех. И кокетка тоже была знатная. Так все мозги мне скрутила, что ни о ком я думать даже не мог, кроме неё. А парень-то я был видный. Многие девицы по мне сохли. А я окромя Василисы той окаянной и видеть никого не желал.

Стал я всюду за ней таскаться и следить. Она в церковь – и я за ней. Она на рынок – и я туда же. Она к подружкам, а я, словно дурень малахольный, всё стою за кустами сирени, да её поджидаю. А чего, спросите, стою? Ладно бы я еще разговаривать с ней мог. Так нет же. При виде ее у меня из моей головушки забубенной все последние мысли уходили, а язык, словно деревянный делался. Как посмотрит она сурово, так я сразу же робел, словно телок. А она, как только поняла, что я по ней сохну, так еще больше свою власть надо мною почуяла. То добрая и ласковая, то сердитая. Бывало, наказывала меня тем, что по нескольку дней кряду из дома не выходила. А я все сторожил ее и маялся от тоски. Всё ждал, когда же она выйти-то изволит. Я порой и о делах своих торговых, тех, что дядя мне поручил, напрочь забывал. Всё возле её дома до глубокой ночи стоял. И самой большой наградой для меня было то, что я мог в окне, в свете лампадки, увидеть ее смутный образ. Как увижу, так сердце трепетать начинало, словно пойманная в силок птица.

— Да, Макар, видно, что влип ты по-настоящему.

— То-то и оно… – вздохнул Булкин. – Самое интересное, что при последней жизни со мною никогда такого не случалось. Бывало, что нравились многие. Ухаживал я за девками. Но, чтобы вот так-то влюбиться, не знала моя душа такой погибели. Я при жизни вообще ни за кем долго не ухаживал. Портил девок десятками. Сожительствовал с бабами замужними – то случалось в избытке, – Макар нахмурился. – А чтобы стать таким вот телком из-за этой Василисы проклятущей – такого отродясь не было. И представить себе подобного я не мог! Я при жизни даже за Груней, женой-то своей, не больно-то ухаживал. Как сосватали нас, так она в меня сразу же и влюбилась. Любила так, что в первую брачную ночь в обморок упала. От избытка чувств. Да-с! А тут, видите ли, такое лихо вышло – влюбился, словно дурачок, в бездушную и жестокую красавицу. И она меня в итоге и извела.