Книга Михайловская дева, страница 69 – Лана Ланитова

— Смотри сюда. Я давно хотела тебе все показать.

Маша с любопытством заглянула внутрь. Поверх всех вещей лежало что-то яркое, малиновое. Тётка достала эту вещь на свет. Это было красивое бархатное пальто, тёткино пальто.

— Вот, это мне мой покойный Павлик покупал, – глаза тетки увлажнились. Дрожащая рука погладила бархатистую ткань.

Дальше она достала два пыльных салопа, шубу на лисьем меху и полушубок на заячьем.

— Гляди Машуня, это я все тебе берегла, в приданое.

Потом пошли узлы с полотенцами, рулонами ситца, новые валенки, мешочки старой махорки, несколько жестяных коробочек с монпансье. Одну из них тетка открыла и дала прозрачную горошинку Маше на язычок. Маша от удовольствия зажмурила глаза. Конфетка приятно ударилась об зубы. И во рту запахло грушами или яблоками, а может, всем сразу – Маша толком не поняла.

— Это ландрин^[18], – с гордостью сказала тётка. – Мы их на ярмарке покупали, с Пашей моим. Я их до сих пор храню.

Тут же лежала старинная кукла с гипсовой головой, одетая как барыня. У куклы были нарисованы вполне живые глаза и красные губы, а на голове наклеен парик. Маша вытаращила глаза еще больше. Она никогда не видела таких кукол.

— А почему ты мне ее не показывала?

— Это – немецкая кукла, – пояснила тётя. – Эту куклу мне когда-то подарила барыня наша, покойная мать Романа Алексеевича. Подарила, когда я дочку родила. Моя девочка ею играла. Тебе не стала я давать ее. Думала, вдруг и кукла заразная. Вот тут еще, в узелке, лежат детские пеленки, платья, чепчики. Но это я все простирала и выпарила на сто рядов. Думаю, нет в них той заразы. Для твоих детей берегла.

Тётка не выдержала и расплакалась. Плакала она горько, навзрыд, тряся худенькими плечами.

— Тётя, не надо! Тётя, я прошу тебя! Ну, успокойся… Я сама сейчас расплачусь.

Когда женщина пришла в себя, то продолжила:

— Здесь лежит кисет твоего отца, нашего Васеньки. Вот его рубашка. А вот подвенечное платье твоей мамы. Красавица она у нас была и добрая такая. Царствие небесное им всем, – уже спокойней, с тихой обреченностью проговорила Ольга Григорьевна.

Маша глубоко вздохнула. Наконец тётка полезла на самый низ сундука. И достала два свертка.

— Гляди Машка, вот здесь лежат деньги. Немного, но на черный день хватит. А в этом свертке лежат бумаги – Васина вольная и твоя. Береги их – это твоя свобода.

Спустя полчаса они вместе пили чай.

— Я для чего тебе все это показала? А для того, что сердце мое чует беду. И не возражай. Раз наш коршун увидал тебя, то так просто не отстанет – помяни мои слова. Надо тебя, Машуня, быстрее замуж выдавать.

— Тётя, вот мы с вами чай пьем, а меня там, возле дома Брызгаловых, уже час с лишком, наверное, парень хороший ждет.

— Кто таков?

— Фамилия его Смирнов, зовут Андреем. Он сын купца богатого. Приехали сюда на несколько дней, к родителям старым.

— Ну, эти-то нам не ровня.

— Тётя Оля, тебе не угодишь! Брызгалов – не ровня, потому, что бедный, а Андрей – богатый. А вдруг я счастливая родилась, и возьмет меня замуж такой парень? Он еще и добрый, по-моему.

Тетка от радости аж засияла.

— А и вправду, чего это я? Да?! Скажи, тёть Оль, тебе, старой, не угодишь. Так ты это… Надень сарафан поновее, венчик резной с камушками и беги. Только, окромя него, ни с кем не хороводься! И с ним держи себя важно. Целовать себя не давай. Будь строгой. С этим братом только дай слабину – сразу в кусты утащат. Никаких вольностей. Только после свадьбы.