Книга Михайловская дева, страница 127 – Лана Ланитова

— Ты зачем прятался от меня, щекастый Купидон? – пьяным голосом вопрошал его Марьин. – Знаешь же, что найду. Иди к себе. Вечером, чтобы сидел на месте. Я не стану искать тебя по усадьбе. Ослушаешься, выпорю.

Мальчишка шмыгал носом и потирал красное ухо.

— Погоди, возьми пряников.

Когда довольный слуга, с кучей пряников в кульке, скрылся в глубине коридора, ведущего в барские покои, Марьин, выпил вино и затянулся сигарой.

— Итак, господин Коростылев, на чем мы остановились? На вашей фанаберии, не так ли?

Коростылев сидел напротив с опущенной головой. Светлые сальные волосы закрывали его пьяное лицо. Казалось, он спит.

— Причем тут фанаберия, которой я не страдаю? – влажные и бледные губы поэта растянулись в презрительной ухмылке. – Мы обсуждали с вами господина Honoré de Balzac. Вы, барон, посмели назвать его французским выскочкой из низов, когда даже не прочли его L'Élixir de longue vie и Scènes de la vie privée. А Gobseck? – неожиданно изрек он, глядя на Марьина мутным взором заплывших глаз.

— Ну хорошо, mon cher, я обещаю, что прочту вашего Бальзака, – попыхивая сигарой, отвечал Марьин.

Третий собеседник все время молчал, переводя пьяный взгляд от одного говорящего на другого.

— Я, видите ли, Марьин, и сам поэт. Но лишен всяческих форм человеческой зависти там, где начинается истинный гений. Спросите меня, почему?

— Спрашиваю: почему? – придвинувшись ближе и сузив маленькие глазки, спросил барон.

— Да потому, что гений чист пред грязью этого тленного мира! И что Balzac изрекает в итоге? «Миром правит золото, а золотом правит ростовщик». Скажите, что может быть справедливее? Заметьте, я не говорю об эросе мастера, тонком и умном. Я не говорю о характерах и правде жизни.

Барон долгим взглядом посмотрел на своего эстетствующего визави. Потом икнул, снова затянулся сигарой и глубокомысленно изрек:

— Врете вы все, господин Коростылев.

Коростылев вскочил на ноги и схватил Марьина за грудки.

— Это я-то вру, жалкий содомит?

— От содомита слышу!

— Господа, господа, ну что вы, ей богу? – пытался разнять их третий собутыльник.

В этот самый момент слуга доложил, что приехала Анна Ивановна Гречкина. Спорщики слегка оправились от короткой потасовки. Барон поднял оторванную пуговицу, а поэт, растопырив пальцы, пытался, словно гребенкой, привести свою шевелюру в относительный порядок.

Барон с радостью принял Анну Ивановну и трижды облобызал ее в отвисшие, припудренные щеки. Коростылев обслюнявил руки Анны.

— Аннушка, милостивая государыня, как я рад вас видеть! – обрадовано молвил пьяный барон.

— И я рад! – кричал Коростылев.

— Молчи! Ты лучше оду сочини нашей Цирцее. А не жалких французиков прославляй.

— А и сочиню. Дайте подумать, – заплетающимся голосом обещал поэт, приставив длинный палец ко лбу. – Сейчас… Вот… – он сделал вид, что задумался. – Нежна, прекрасна и юна… Она, как лунный свет…нага… Нет, черт! Не то…

— Да молчи уж, Петрарка местного разлива. Не позорься! – хихикал Марьин.

— Мне просто надо чуточку поспать. Буквально полчасика. Тогда муза спустится ко мне и явит свою благосклонность, – Коростылев икнул. – Утром, господа, я буду к вашим услугам, – голова поэта склонилась в поклоне, льняные волосы опали на бледные скулы.

— Анна Ивановна, голубушка, скажите, отчего Михайлов перестал нас приглашать к себе в дом? И лето прошло без его приемов. А как славно мы чудили на Ивана Купалу. И осенью балов не давал. Я уже не говорю о Рождестве, – обиженно перечислил барон.