Книга Блуждание во снах, страница 65 – Лана Ланитова

Верите, к концу этого спектакля весь табурет и пол вокруг него были залиты девственной кровью и водой колодезной. Лужа кровавая и холодная собралась. Страшная лужа. И потекла она к моему дивану. И как только голых ног моих коснулась эта кровища, я заорал диким криком. И Кирилла заорал:

— Теперь я, теперь мне их давай. Теперь я Приапом буду! – и заржал Кирилла-остолбень, словно ирод.

А меня от крови так замутило, что я упал навзничь и сном забылся. Сквозь туман слышал еще крики, камлание, визги, хохот Кириллы и плачь девичий…

Утром я проснулся. Вокруг чистота, все прибрано. Ставни открыты, канарейки поют. Сиренью и ландышами пахнет. Тишь, да благодать. А Степанида кроткая и причесанная квас на подносе мне подает.

— Ты что же, срамница, вчера удумала? – увернулся я от ковша.

— Чего, батюшка? – отвечает она невинно.

— Как это чего? Что за спектакль устроила?

— Не ведаю, о чем вы вашество?

— Не лги мне! Где табурет твой изуверский? Ты зачем столько девок испортила? Где ты их только берешь!

— Наговариваете вы, барин. Я вчера весь вечер белье штопала. Вам, поди, приснилось чего.

— Как же приснилось, лгунья! Я все видел своими глазами. И где Кирилла? – я ухватил Степаниду за косу и дернул больно.

— Не было его вчерась! – завизжала она. – Меньше пить надо, еще не то приснится. Спи после обеда – увидишь медведя! Отпусти волосы!

Я прогнал ее с глаз долой. Лежал полдня и думал: то ли я сошел с ума, то ли Степанида лжет?

Уже и успокоился почти, свыкся с мыслью, что де приснилось… Но, спустя три дня полез за ширму дальнюю, что в кладовочке стояла. Глядь, а там этот табурет валяется, почернел, заскоруз от крови… Выругался я матерно. Но затаился на время.

Сейчас думаю: это сколько же всего дев я за это время невинности лишил? Сотни две? И подумать мне тогда, что не бывает столько девушек красивых и невинных в одном хозяйстве. Как сразу-то не скумекать, что бесовщина то!

Еще думаю: я сюда на исправление попал, а получилось, что еще больше грехов-то нахватал, словно пес блох.

А Гришкин, ого! О нем-то сказ впереди еще.

Он при пакостях этих тоже часто присутствовал. Смотрит жадно на все, улыбается, а после сделает физиономию важную, пенсне натянет и пойдет в конторку свою с бумагами возиться – круглые ноченьки что-то считал. К слову сказать, теперь он не кудрявым ходил и пиджаков клетчатых больше не носил. Теперь его физиономия более на немецкую походила. Прямо вылитый Ганс – щуплый, прилизанный, белобрысый, в жилетке с карманами, в рубашке дорогой, но не маркой. И даже слова по-немецки коверкать начал: «Дас ист хер Шульц, бите, данкен, гутен так».

И еще всякую неметчину. Я, бывало, спрашиваю: «Ты хто таков? Какого роду племени? Немец, жид, хохол, али просто жулик?»

А он на счетах все считает и лыбится гаденько: «Я, господин Булкин, и немец, и еврей, и хохол. Но более всего мордвин».

«Какой же ты, каналья, мордвин?» – спрашиваю я. – Да из тебя мокша, как из меня тунгус. Смотри у меня, Гришкин, я пропьюсь и того, начну твою канцелярию шерстить. Здесь дело такое. Хоть по-немецки гутарь, хоть по-татарски, а меня не проведешь. Здесь, брат, доверяй, но проверяй.

— Обижаете, Макар Тимофеевич, – смотрел на меня Гришкин чистыми, как небеса глазами. – Хоть нынче ревизию делайте. По всем чекам, по всем счетам отчет сделаю-с.