Книга Чтоб ты подавился!, страница 66 – Виктория Браунли

Я не знала, что именно ожидала увидеть в саду, но точно не расставленные по кругу мольберты и столики с красками, кистями и тряпками. До меня донесли, насколько ценна эта работа – и финансово, и репутационно, – и после этого Карла хочет, чтобы мы… рисовали? Абсурд какой-то, но, опять же, что в эти выходные было логично?

Чуть поодаль расположился небольшой стол с накрытым завтраком. Бальтазар, Белль и Генри стояли вокруг него, попивая кофе и жуя круассаны. Белль и Генри повернулись ко мне с широкими улыбками на лицах. Моя радость при виде их была обоюдной. Генри смутился, словно вспомнив наши ночные тайные перестукивания.

— Мы все еще здесь, – произнесла я, обращаясь ко всем троим.

— Я почти не спала после того, как написала заметку, – призналась Белль.

— А я всегда сплю как младенец, – заявил Бальтазар.

— Да ты и выглядишь как младенец, – тихо заметил Генри.

Не успев сдержаться, я нервно хихикнула. Со стороны Генри было глупо делать подобные заявления, но уж слишком уморительно нахмурился Бальтазар. Генри, глядя на меня, поднял брови и усмехнулся.

— Что нам делать со всем этим? – спросила я.

— Нам пока ничего не сказали, – откликнулась Белль.

— Думаете, это урок живописи? – спросила я.

— Мы писатели. Мы créateurs^[40]. Все собравшиеся умеют рисовать, – заявил Бальтазар.

— Но… – собралась было возразить я, но заметила приближение Макса и решила помолчать.

Он сменил привычный костюм на льняные брюки и льняную рубашку, все в белом цвете. И выглядел как адепт какого-то художественного культа. Судя по цвету одежды, кисть в руки он не возьмет.

— Доброе утро, – поздоровался он, едва заметно приподняв уголки губ. – Предлагаю не обмениваться любезностями и сразу перейду к делу. У нас сегодня очень насыщенный день.

Я собиралась спросить его, знает ли он значение слова «любезности», но вовремя прикусила язык. И, словно почувствовав, что я вот-вот нарушу субординацию, он рявкнул:

— Прошу занять свои места за мольбертами.

Бальтазар поспешил к мольбертам, внимательно осмотрел каждый и сел за один из них.

Я робко примостилась между Генри и Белль, присев на краешек маленького стульчика перед мольбертом, на котором стояло удивительно чистое, пугающе белое полотно. Мольберты расставили так, что мы не видели картины друг друга. Было это хорошо или плохо, пока сказать было трудно.

Макс вошел в центр круга.

— Как вы знаете, юг Франции стал вдохновением для таких художников, как Пикассо, Ренуар, Матисс, Шагал… – Он помедлил, словно ждал, пока до нас наконец дойдет.

Сердце у меня ушло в пятки. Я отвратительно рисовала.

— И Карла предлагает вам возможность, вдохновившись воздухом и окружающей вас природой, нарисовать ее на ее любимой вилле или где-то поблизости.

Что-что-что? Нарисовать Карлу?

— У вас один час. – Макс хлопнул в ладоши. – На старт, спагетти, марш!

Я посмотрела на него, и он улыбнулся, явно довольный своей шуткой и нашим удивлением.

Он поставил таймер и удалился, оставив нас в полном смятении.

Повернувшись к Белль, я прошептала:

— Какого черта?

— Че-е-е-рт! – промямлила она и нервно стала выдавливать краски на палитру.

Я поглядела на Генри. Он был тезкой Матисса, так что, возможно, разделял его любовь к рисованию. Мы посмотрели друг на друга, и он, пожав плечами, засмеялся; искренний смех, на который я не смогла не ответить взаимностью. Кажется, он был в одной лодке со мной и Белль. Никто из нас – за исключением Бальтазара – не умел рисовать.