Книга Хозяйка Красного кладбища, страница 129 – Дарья Гущина

Блёднара, хвала праху, сплетни не интересовали, и пока мы с Мстишкой обсуждали своё, девичье, он уже успел убрать листву, раскидать для мамы метки по вычищенным деревьям и ещё одно пролечить. Меня кольнула совесть. Вообще-то подземелья на сегодня вроде как отменяются, и я тоже полечить могу…

— Посох – нет, – Блёднар перебрался к следующему дереву и зачеркал по земле, рисуя лечебные знаки. – Посох, Мстиша, на сцене тебе пригодится только для образа. Вне земли смотрителей он тебя разве что от порчи прикроет, как ищейский амулет. Призывать его и напускать на нерадивых поклонников праховый туман уже не выйдет. А вот хозяйствование – да. Посмотри на Рёдну. У неё самая лучшая в Нижгороде чайная и самые вкусные на всех Сонных островах пироги. Потому что она любит своё дело и вкладывает в него душу. Это и есть хозяйствование – любить, держать в порядке и вкладывать душу. Как ты песни любишь и душу в них вкладываешь. И ни с возрастом, ни с уровнем силы это не связано. Это или есть в тебе, или нет. Но, конечно, хозяина надо найти в себе и ощутить, поверить в него, раскрыть и развить.

Он шепнул наговор, исцеляя дерево, и добродушно предложил:

— А не споёшь? А?

Мстишка спустила на плесень праховый туман и согласилась:

— Потом. За обедом немного. Ну или когда работы не будет. Мы ещё не умеем, как вы, два дела совмещать – петь одно и наговаривать второе.

Я тоже подлечила пару деревьев, задвинула совесть подальше, взяла посох под мышку и отправилась исступлённо жечь плесень.

Ибо. Совместимо ли хозяйствование с порчами? Можно ли одно место любить, а в другом гадить? Сдаётся, что нет. Хозяйка – она же везде хозяйка, значит, всякое кладбище должна прежде всего любить. И не вредить ему ни словом, ни делом.

А хозяйка ли эта самая хозяйка? Или нечто иное? Как думаешь, Ярь?

Тишина.

Друг, а ты чего такой молчаливый сегодня? И так далеко от нас работаешь? Тебе что-то будет – за то, что Блёднар рассказал?

Алые всполохи мелькали очень далеко – почти у самой стены.

«Да нет, не будет. Но и я вроде как виноват и завет предал, – несчастно просвистел Ярь. – Должен был уговорить его молчать… А я позволил…»

— Надеюсь, тебе просто стыдно? – встревожилась я.

«Это не «просто»! – возмутился Ярь. – Мне ОЧЕНЬ стыдно, Рдяна! И мне это надо как-то пережить!» – и гордо замолчал.

Но вспышки прахового огня замелькали ближе.

— Ты всегда можешь спуститься в наш семейный склеп и попросить у деда прощения, – напомнила я. – И сказать – и ему, и себе, – что ничего сделать не мог. Ты же не всесилен. Дед тебя услышит и наверняка поймёт. Он вообще-то сам в сложных случаях рассказывал о том, до чего я не доросла.

«Увы мне, вечная матерь», – мрачно и подражая Сажену просвистел Ярь, и вспышки стали ещё ближе.

Я улыбнулась, сжигая плесень:

— Ты справишься, друг. А если будет совсем тошно, то не молчи, я всегда тебя выслушаю. Хотя бы.

«Будто бы тебе своих проблем мало… – проворчал Ярь. – И своих, смотрительских, и наших».

— В том-то и дело, что они почти все наши, – я перебросила посох из руки в руку и снова сунула под мышку. – И нам надо бдеть, а не в переживаниях тонуть. Соберись.

Помощник просвиристел что-то невнятное, а потом, когда я отошла от своих спутников в поисках очередной плесени, появился из алой вспышки. Невесомо опустился на моё плечо и щекотно прильнул к шее. И я вспомнила, что в таких случаях говорил дед.