Книга "Л" значит Лили. Часть II, страница 77 – otium

Внутри было темно, но они почему-то не стали зажигать Люмос, а пробирались по узкому проходу на ощупь. Потом впереди забрезжил свет, и свод пещеры ушел вверх — открылось огромное пространство в рыжих огоньках свеч, и в самом центре, в круге, выложенном из пестрой гальки, стоял тот благообразный старик, а перед ним — темноволосый мальчик... нет, скорее, подросток лет тринадцати или четырнадцати, в серой хламиде до пят и черном плаще с капюшоном.

В руках у подростка был щербатый оловянный кубок.

Амброзиус молча вскинул палочку — мелькнула красная вспышка, и старик повалился на пол, но подросток успел поднести к губам кубок и сделать глоток... отрешенное лицо, стеклянные неживые глаза — о Господи, это Империус! — и по пещере раскатился крик, девушка со всех ног бросилась к ним — но поздно, слишком поздно...

Пока она хлопотала над жертвой, ее спутник привел старика в чувство — видимо, собирался расспросить об отраве, но тот только рассмеялся хриплым каркающим смехом и сказал, что они идиоты, а он просто делал свое дело. Он произнес это так отчетливо, что Лили ясно слышала каждое слово, но Амброзиус нахмурился и влепил ему оплеуху — и тут в пещеру ворвались другие люди, с факелами и палочками наперевес. Впереди всех была высокая женщина в черном плаще — она оттолкнула девушку, падая на колени перед бездыханным подростком...

Вот только тот оказался жив — закрытые глаза распахнулись, он закашлялся и выгнулся дугой, а потом Амброзиуса вывели из пещеры, и пузатый бородач — кажется, предводитель тех волшебников — долго и многословно его благодарил, а он только кривился в недовольной гримасе, бурчал что-то односложное и отворачивался.

А дальше перед глазами все замелькало, как будто воспоминания пустились вскачь — или их решил ускорить думосбор, или сам Амброзиус запомнил происходящее только обрывками: снова хижина, и девушка у котла — тихая, заплаканная, с забранными наверх светлыми волосами, шмыгает носом и помешивает булькающее варево... Вот она уходит, прижимая к груди глиняный кувшинчик с зельем, и Амброзиус остается один; вот он спит, ест какой-то суп, вот стоит на пороге хижины, подставляя худое смуглое лицо первым утренним лучам — глаза закрыты, на впалых щеках пятна солнечного света... Вот на утоптанную землю перед ним садится филин, протягивает ему свернутый в трубочку пергамент, Амброзиус ломает печать...

...и все остановилось и замерло — точно в старой киноленте кончилась пленка.

Потом он был в каком-то городе, говорил с какими-то людьми — все смазанное, тусклое, нечеткое, и вместо лиц лишь бледные размытые пятна; потом вернулся в хижину и долго сидел за столом, не зажигая свеч — черный, страшный, просто не двигался и глядел в никуда... Наконец его плечи вздрогнули, он закрыл лицо руками и прошептал — очень тихо, одними губами, но Лили все равно услышала...

«Квинтия».

Он собирался, как во сне: палочка, нож с костяной рукоятью... долго шарил под дальней половицей и наконец вытащил оттуда запыленную склянку с узким горлышком; сунул ее в поясной кошель, накинул на плечи плащ, свистнул, подзывая старую метлу с потрепанными прутьями — и даже не обернулся, затворяя за собой дверь хижины.

Пещера в скалах встретила его темнотой и гулким эхом. Припадая на больную ногу, он доковылял до выложенного на полу круга из пестрой гальки, встал в центре и взмахом палочки зажег свечи. Потом достал склянку — откупорил, зажав нос, выпил половину, а вторую вылил перед собой на галечный круг. Зелье зашипело, вспенилось серыми пузырями, и тогда Амброзиус начал читать какое-то заклинание. Его спокойный, уверенный голос отражался от свода — возвращался, многократно усиленный, и звонкая, чеканная латынь разливалась по пещере, словно темная река.