Книга Муза Паганини. Скрипач от дьявола, страница 70 – Сина Беервальд

— И мне не до праздничной трапезы, – глухо проговорила она в сторону соседки, желавшей лишь добра. – Не смогла бы проглотить ни куска. Не сердись, Анна, надеюсь, ты понимаешь.

«Как же она поймёт?» – мысленно добавила Софи, ибо Анна и представить не могла, какое отчаяние она узрела в доме скорби. Соседка всплеснула руками.

— Но что же теперь будет с моим пасхальным барашком?

«Да, – подумала Софи, и лицо её исказилось. – Вот бы это было и в моей жизни главной заботой…»

27 мая 1828 года

Последние два месяца Софи всем сердцем желала бы стереть из памяти. Пауль всё ещё томился среди умалишённых, а в довершение всех бед Паганини отозвал свой заказ на копию скрипки. Это выбило у женщины почву из-под ног и повергло в бездну отчаяния. Конечно, она понимала, что супруга Паганини вынудила его к такому решению – ему даже не потребовалось говорить об этом прямо. Видно было, как тяжко ему далось сообщить ей горькую весть, тем паче что одновременно он известил её о своём скором отъезде из города: мучительные боли не позволяли ему дать все запланированные концерты.

Прочие новости также были неутешительны. Князь Меттерних, несмотря на неоднократные ходатайства Паганини, остался непреклонен и заявил, что канцлеру не пристало вмешиваться в методы врачевания и решать сроки содержания больных в Башне безумцев.

Дома царила ещё более мрачная атмосфера. Дети перестали ходить в школу и вскоре уже не знали, чем занять себя вместо уроков. Мысли Софи беспрестанно кружились вокруг одного: как изменить их бедственное положение? Если бы она не устроилась временно экономкой к одной даме, оправлявшейся после тяжёлых родов, они бы давно умерли с голоду. Последний гульден из оплаты Паганини был истрачен ещё четыре недели назад.

Потерянная, Софи застыла посреди мастерской, устремив пустой взгляд в пространство. Полки перед глазами расплывались, и вместо них она видела Пауля в его камере. Вспоминались бесчисленные посещения супруга, после каждого из которых она выходила на улицу, заливаясь слезами. С каждой неделей отчаяние её росло – Паулю становилось хуже, а она ничем не могла помочь. Беседы с врачом были всегда одинаковы: он делал вид, что слушает, кивал, но в ответ лишь пожимал плечами и твердил, что лечение требует времени и ей следует запастись терпением.

И вот вчера, во время последнего визита, ей вдруг дали слабую надежду: возможно, на следующей неделе Пауля переведут на третий этаж, в камеру для двоих, а если поведение его будет благонравным – разрешат прогулки. От радости она едва не бросилась лекарю на шею, но его высокомерно приподнятые брови остановили её в последний момент. Он пояснил, что ничего ещё не решено – и светлая звезда надежды вновь скрылась за чёрными тучами. Молиться, надеяться и ждать – большего она не могла.

Майенхёфер принял задаток в тридцать гульденов – с условием, что она будет вносить такую же сумму ежемесячно. Первого мая ей удалось отговориться до июня, но теперь, через несколько дней, он вновь явится на порог, а её жалованья в двадцать гульденов не хватит даже для новых отсрочек. Зарплата с новой должности едва позволяла сводить концы с концами.

В дверь постучали.

«Не может быть!» Только подумала о Майенхёфере – и вот он. Неужели правда? «Не открывать», – мелькнуло у неё. Но что, если это Паганини? Возможно, он пришёл сообщить, что боли не оставляют его и он покидает Вену? Стук повторился.