Книга Белый шторм Спасение на Монблане, страница 32 – Мадина Вестчестер

"Четвертый день…" – начал он, затем сделал паузу, переводя дыхание. "Три… сорок два… дня. Мы говорим… о странных вещах… О том… что действительно… важно…"

Он передал диктофон Эйвинду. Тот взял его обеими руками – пальцы, синие от холода, с трудом сгибались, но держали устройство с неожиданной нежностью.

"Я думал… о первом снеге…" – голос норвежца внезапно стал мягче. "Мне было шесть… Мать разбудила… ночью… Вывели во двор… в одних пижамах… Снежинки падали… такие огромные… Я пытался… поймать их ртом… А отец… стоял и смеялся…" Он замолчал, глядя в потолок пещеры, где ледяные сталактиты образовывали фантастический узор. "Почему… я забыл… об этом… до сегодня?"

Алехандро наблюдал, как по щеке Эйвинда катится слеза. Она не замерзала сразу, как раньше – в пещере стало теплее, или их тела окончательно теряли тепло?

"У меня… другое воспоминание…" – взял он диктофон. "Луиса… ей было три… Мы сидели… на кухне… И вдруг… она берет мое лицо… в ладошки… и говорит… "Папа… ты красивый"… Просто так…" Его голос дрогнул. "Я тогда… смутился… отмахнулся… А сейчас… понимаю… это был… самый искренний… комплимент… в моей жизни…"

В пещере воцарилась тишина, нарушаемая только мерным капаньем воды. Каждая капля, падая в маленькую промоину на полу, издавала чистый, почти музыкальный звук – будто пещера аккомпанировала их воспоминаниям.

"Знаешь…" – Эйвинд внезапно улыбнулся, и это было самое страшное и самое прекрасное, что Алехандро видел за эти четыре дня. "Мы сейчас… как те старики… у пирса… в рыбацких деревнях… Сидим… вспоминаем… жизнь… Только вместо моря… у нас… ледник…"

Они засмеялись – хриплый, надтреснутый смех, который перешел в кашель, а затем снова в смех. В этом ледяном склепе, на краю жизни, они вдруг ощутили странное умиротворение.

"Расскажи… о ней…" – попросил Алехандро, когда смех стих. "О той… что положила… иконку…"

Эйвинд закрыл глаза, и по его лицу пробежала тень.

"Лина… Она работала… в музее… Реставратором… У нее были… руки… которые чувствовали… возраст дерева… по дыханию…" Он открыл глаза. "Однажды… я пришел… с обмороженными… пальцами… Она плакала… но не сказала… ни слова… Просто… делала… свою работу…"

Алехандро кивнул, понимая. Он взял диктофон и сказал в микрофон, четко выговаривая слова:

"Кармен… если ты это услышишь… Я понял… твою любовь… Она была… в том… как ты… поправляла… мою подушку… когда думала… что я сплю… В том… как хранила… мои старые… походные дневники… хотя ненавидела… горы…"

Голос его сорвался. Эйвинд молча положил руку ему на плечо – жест, который говорил больше любых слов.

Снаружи, за многометровой толщей льда, солнце клонилось к закату, окрашивая снежные склоны в розовые и золотые тона. Но здесь, в ледяной пещере, царил вечный голубой полумрак, в котором два человека вели свою последнюю, самую важную беседу – не о смерти, а о том, что делает жизнь стоящей того, чтобы ее прожить.

Четвертые сутки. 21:08 вечера

Ледяной свод пещеры дышал влажными испарениями. Каждая неровность на потолке теперь была украшена свисающими ледяными бутонами – хрупкими кристаллическими образованиями, которые росли буквально на глазах, подрагивая при каждом движении воздуха. В свете фонаря они переливались как люстры в старинном оперном театре, отбрасывая на стены причудливые тени.