Книга Зов лисы, страница 10 – Валерий Горшков

— Тоже соскучился по дому? — спросила она.

Радостью поведение отца сложно было назвать. Он скорее беспокойно возился в кресле, чем разглядывал родной посёлок. Шум радио, идущий от котельной в конце Школьной улицы, усилился, и Борис Афанасьевич замер, вслушиваясь.

Семнадцатый дом уже показался впереди. От Тунельмы потянуло холодной елью с кисловатой сыростью водорослей. Агата повернулась к озеру и остановилась от неожиданности, дёрнув кресло с отцом.

В начале уходящего в туман деревянного пирса на покосившемся стуле сидел старик. Он не рыбачил, а просто сидел, отвернувшись к воде, но голову при этом он как-то неестественно вывернул в их сторону. Незнакомое, состоящее из одних только глубоких морщин лицо с мутными глазами неопределённого цвета не выражало ни любопытства, ни приветствия. В нём отчётливо читалось узнавание — острое, без оттенка сомнения. Старик глядел на Агату так, будто знал её и ждал здесь годами. Вот только она его видела впервые.

Повернув на скрипучем стуле тело вслед за головой, старик заговорил что-то себе под нос. Многое было не разобрать, но отдельные слова всё же Агата услышала.

— Уже слышишь?.. — бубнил скороговоркой старик. — Так всегда, когда тебя ищут…

— Не обращай ты на него внимания, — прямо за самой спиной сказала женщина.

Вскрикнув от неожиданности, Агата развернулась и увидела в палисаднике перед домом соседку тётю Наташу в цветастой косынке и с лейкой в руке. Она была из тех людей, внешность которых будто навсегда застывает во времени — именно такой Агата её и помнила.

— Это Матвей Панкратич наш, — продолжала соседка. — Он всю жизнь такой, уже, поди, лет пятьдесят. Вот как с армии вертался, так уже и бредил. Он там провода слушал или что-то эдакое, а теперь голоса ему чудятся какие-то, да всех новых людей рассматривает, будто его сюда сторожем посадили. Но он безобидный. А ты никак в гости к кому? Не заблудилась?

— Что же вы, тёть Наташ, не узнали нас с отцом? — спросила Агата.

Та с сомнением прищурилась, разглядывая Агату, а затем опустила взгляд на коляску в её руках.

— Батюшки! — охнула соседка. — Сафоновы! Никак вернулись? Будь здоров, Борис Афанасич! Куда ж пропал-то?

— Он не разговаривает, — за отца ответила Агата.

— Так и не поправился, ай-яй-яй, — покачала головой соседка. — Ну а ты, Агатка, чего вернулась-то в глухомань нашу? Слух был, удочерили тебя в детдоме-то, увезли куда-то.

— Как видите, нет, — уклончиво ответила Агата, повернув коляску к подъезду.

— Ну ступайте, ступайте, — махнула рукой соседка. — Вы это, голодные с дороги, поди? Загляни минуток через десять, я вчера какрискукку^[1] делала, угощу к чаю. Чай-то есть, нет? Ты в «Райпо» чего по пути не заглянула-то? Уже семь, Соболиха закроет через час, до девяти никогда не досидит. Чаю тоже дам! А там же у вас…

— Спасибо! — прервала её Агата, толкая коляску в подъезд.

Пружина натянулась, заскрипела и захлопнула дверь за спиной. Из-за створки всё ещё доносился голос соседки.

— …Грязищи, поди, кошмар! — причитала она. — Пылесос хоть дам, загляни!

Подъезд, скудно освещённый одной лампочкой над входом, пах пылью от старого вытоптанного ковра, кошками и сухим деревом. Выкрашенные в бордовый ступеньки с резным поручнем уходили на тёмный второй этаж. Оттуда маняще пахло сырниками и слышался отзвук телевизора.