Книга Черные крылья, наследница пепла, страница 1 – Анастасия Понамарёва

Холод.

Это первая мысль, которая пробивается сквозь туман. Не чувство — удар. Безжалостный, точный. Он вползает в каждую клетку, в кости, в зубы, в самую глубину, где прячется тепло. Я не открываю глаз — не могу, веки склеились, будто их заморозили. Но я уже знаю: я здесь. И здесь — неправильно.

Где «здесь»?

Вопрос повисает в пустоте. Я пытаюсь ухватиться за образы, которые мелькают в сознании — крики, лица, чья-то рука, тянущаяся ко мне. Но они рассыпаются, как пепел. Всё, что остаётся — холод. И странная, тягучая пустота внутри. Как будто что-то вырвали. Что-то самое важное.

— Очнись.

Голос. Чужой. Но звучит в моей собственной голове.

Я вздрагиваю — насколько позволяет окоченевшее тело.

— Кто здесь?

— Ты, дурочка. Я — это ты. Или ты — это я. Не знаю, как это работает. Но мы застряли в одной голове. И, кажется, это не сон.

Я заставляю себя открыть глаза. Веки поддаются с трудом, с хрустом, как ломающийся лёд. Вокруг — сумрак. Голубоватый, призрачный, льющийся откуда-то сверху, со стен, покрытых странным мхом. Камень. Я в пещере.

— Пещера? Серьёзно? Я никогда не была в пещерах. Ненавижу темноту.

Голос внутри звучит резче, раздражённее. Женский. Взрослый. Я чувствую, что она — та, другая — тоже напугана. Но она прячет страх за злостью.

Я пытаюсь сесть. Не получается. Тело не слушается — руки дрожат, пальцы онемели, как чужеродные придатки. Подо мной — холодный, шершавый камень. Я лежу на боку, поджав ноги, как эмбрион. Как будто меня сюда выбросили.

— Одежда. Сначала — одежда. Иначе умрёшь.

Она права. Я знаю — она права. Но слово «умрёшь» звучит странно. Как будто речь не обо мне. Как будто я уже умерла и просто забыла.

Я поворачиваю голову. Шея хрустит — позвонки, лёд, что-то ещё. В углу, в сгустке тени, лежит рюкзак. Грубый, кожаный, пропитанный запахом дыма. Я подползаю к нему — каждый сантиметр даётся с трудом, ногти скребут по камню, обдираются, но боли нет. Только онемение.

Рюкзак не мой. Я знаю это. Но пальцы расстёгивают застёжки с какой-то странной, инстинктивной уверенностью. Внутри — ткань. Мех. Тёплая, грубая одежда. Не моя. Но знакомая.

Я натягиваю на себя штаны — мехом внутрь, они царапают кожу. Куртку — тяжёлую, пахнущую зверем. Шапку, унты, варежки. Каждое движение — усилие, как будто я учусь заново владеть телом.

— Хорошо. Ты жива. Ты одета. Теперь — еда. Ты умрёшь от холода, если не подкрепишься.

Я заглядываю в рюкзак снова. Там — ломоть вяленого мяса, завернутый в расшитую ткань. Яйцо — размером с кулак, с крапчатой скорлупой, как у гигантского перепела. Котелок, кружка, ложка. Странно знакомые. Как будто я видела их в музее. Или у деда.

— Дед… — Я произношу слово вслух. Голос хриплый, чужой. — Мой дед показывал такие вещи…

— Какой дед? У тебя нет деда. У меня есть — но я его почти не помню. Мы здесь не для этого.

Я закусываю губу, чтобы не заплакать. Слёзы не приходят — глаза сухие, колючие. Я откусываю мясо — оно жёсткое, солёное, почти безвкусное. Но тепло начинает разливаться внутри, медленно, лениво.

— Кто ты? — спрашиваю я мысленно.

— Женька. Евгения. Тридцать семь лет, Москва. И я понятия не имею, почему я здесь, в твоей башке, в этой… пещере.

— Я — Оджени, — отвечаю я. И слово падает тяжело, как камень. — Мне семнадцать… кажется. Я дочь Алисии. Сестра Адиана. И я — стиф. У нас… были крылья. Должны были быть.