Книга Псих. Ты мой диагноз, страница 8 – Лисавета Челищева

И застыла.

Моего платья, которое я оставила лежать на корзине для белья — не было.

Оно исчезло.

А на его месте, на сложенном полотенце, лежал аккуратный листок бумаги.

Там был только номер телефона. Одиннадцать цифр, написанных тем же почерком.

Я уставилась на них, и сердце ухнуло вниз, в живот, в самую глубину.

Номер.

Он хочет, чтобы я написала. Или позвонила.

Он был здесь. Он смотрел, как я моюсь. Он взял мою одежду — наверное, прижался к ней лицом, вдохнул мой запах.

А теперь он ждёт.

Я сжала листок в кулаке. В голове пронеслось: мама, Вика, отчим. Его угроза.

Я не позволю ему контролировать себя.

Я схватила рюкзак, закрыла квартиру и побежала к маме. В безопасность. Я очень надеялась, что в безопасность.

Когда запирала дверь, оставила ключ в замочной скважине. Почему-то так было спокойнее.

Посмотрела в глазок…

Никого. Пустая лестничная клетка. Боже, если бы сейчас хоть тень, хоть кошка пробежала бы там — я бы стала седой. Клянусь.

В своей старой комнате, я забилась в мягкое кресло, работая над своим дыханием.

Вдох. Выдох. Повтор.

Успокоившись, я взяла телефон, набрала номер с листа, но больше ничего с ним не делала. Просто сохранила. Чтобы знать. Чтобы быть готовой.

Упала на кровать, свернулась клубком и просто лежала, прислушиваясь ко всем звукам.

* * *

ОТ АВТОРА: Если вам нравится история, ставьте звездочки и подписывайтесь, чтобы не пропустить новинки. Ваша поддержка очень вдохновляет писать дальше!

ОН

* * *

23:35

Я стоял в тени тополей напротив её подъезда, когда патрульная машина припарковалась у крыльца. Курил, прикрывая огонь ладонью от мелкого осеннего дождя, и смотрел, как она вылезает с заднего сиденья.

Моя девочка. В этом чёрном платье, которое я ненавидел и обожал одновременно. Ненавидел — потому что каждый мудак в клубе пялился на её обтянутую задницу. Обожал — потому что только я знал, что под её платьем: какого цвета белье и какое прекрасное там тело.

Мент, который вышел за ней, положил руку ей на локоть. Я сжал бычок в кулаке так, что уголёк впился в ладонь. Запахло палёной кожей. Боль привела в чувство. Но не сразу.

Вовремя руку убрал. Иначе пришлось бы объяснять этому уроду, почему нельзя трогать чужое.

Я видел, как она подняла глаза на окна своей квартиры — третьего этажа, угловая, с балконом, заставленным её дурацкими цветами. Она боялась туда идти. Знала, что я там был. Знала, что я оставил ей подарок.

Я докурил, сплюнул на асфальт и двинулся в обход дома. Дождь усилился, барабанил по козырькам подъездов, по крышам припаркованных машин. Москва пахла мокрым асфальтом и выхлопами — вечная вонь, от которой никуда не деться. Но здесь, во дворах, было тихо: только шум дождя и редкий лай собак.

Я знал этот дом как свои пять пальцев. Знал, в какой квартире живёт пьяница-сантехник, который вечно орёт на жену. Знал, у кого из бабуль бессонница и они курят на балконе в три часа ночи. Знал, где скрипят ступеньки на чёрной лестнице, а где можно пройти бесшумно.

Её окно выходило во двор, прямо напротив моей скамейки. Раньше я часами сидел там, пил кофе из термоса и смотрел, как она двигается по квартире. Как ходит в трусах и майке, поправляя волосы перед зеркалом. Как делает растяжку на коврике, задницей кверху, и я готов был кончить просто от этого вида.