Книга Псих. Ты мой диагноз, страница 78 – Лисавета Челищева

Тишина вернулась. Только мне было в три раза хуже.

Я обернулась — и увидела неожиданное. Ячейка С-17. Та самая дверь, которую я искала полчаса, была прямо передо мной. Я проходила мимо неё трижды, а она висела на уровне глаз, и я не замечала.

Я рванула ручку, толкнула дверь.

Там было темно. Я стояла на пороге, боясь шагнуть внутрь. Фонарик на телефоне выхватил сначала пол, потом стены. И я замерла.

Ячейка была небольшой — метра три на три. Но всё, что там было, заставило меня вжаться спиной в дверь и забыть, как дышать.

Стены.

Они были увешаны мной.

Фотографии. Сотни фотографий. Распечатанные на глянцевой бумаге, наклеенные на ватман, просто приколотые кнопками к стенам. Я на всех фото: бегу в парке, выхожу из фитнес-клуба, сижу в кафе, смеюсь с Викой. Вот я в волейбольной форме — на турнире, ещё юниорская сборная. Вот я на пляже в Анапе, два года назад. Волосы длиннее, купальник чёрный, я оборачиваюсь на кого-то.

Он был там? Он уже тогда был там?..

Я поднесла руку ко рту, чтобы не закричать. Записки я начала получать полгода назад. А он следил за мной — уже два года? Два года… Я училась, работала, встречалась с парнями, плакала в подушку, смеялась на дне рождения у мамы — а он всё это время был где-то рядом. Смотрел. Ждал. Фотографировал.

И в какой-то момент решил объявится.

На некоторых снимках я была в том, что носила дома: старые джинсы, растянутая футболка. Одна — где я стою у окна в трусах и лифчике, поправляю волосы. Я не помнила этот день. Я не знала, что кто-то смотрит.

Меня затошнило.

Я повела свет от фонарика дальше.

В углу стояли какие-то коробки. Обычные картонные коробки, подписанные маркером. Я открыла ближайшую.

Там лежало моё чёрное платье. То самое, из клуба. То, которое он забрал в ту ночь. Оно было аккуратно сложено, будто в магазине. Я потрогала ткань — она была холодной. Рядом — мои духи. Те, которые я потеряла год назад. Думала, выпали из сумки. Нет. Это он забрал. Мои серёжки, которые я сняла на пляже и оставила в шезлонге. Моя старая заколка. Моя помада. Моя расчёска.

Я отшатнулась от коробки, как от удара. В груди всё сжалось, к горлу подступила желчь.

Он собирал меня по кусочкам. Как маньяк из дешёвого триллера. Но это был не триллер. Это была моя жизнь.

Я заставила себя дышать, отгоняя паническую атаку. Не сейчас. Потом. Сначала — всё снять.

Я включила запись на телефоне, прошлась по комнате, снимая каждую стену, каждую коробку, каждую фотографию. Руки дрожали так, что картинка плыла. Я заставила себя остановиться, выдохнуть и начать все заново. Сделала где-то сто кадров. Может, двести.

И тут фонарик выхватил что-то в дальнем углу.

Старое покрывало, наброшенное на что-то большое. Оно было серым, пыльным, с выцветшими разводами. Под ним угадывались очертания чего-то большого.

Я подошла. Пальцы сами сжали край покрывала. Я не хотела знать, что там. Но я должна была узнать.

Я дёрнула.

Под покрывалом оказалась инвалидная коляска.

Обычная, больничная, с потёртыми подлокотниками и спущенными шинами. Она стояла в углу ячейки, пустая, ничья. На сиденье — сложенный плед. На подлокотнике — потёртая бирка с названием какой-то больницы. К сожалению, расшифровать буквы не удалось.

Я смотрела на неё и не понимала. Кому она принадлежала? Ему? Кому-то из его прошлого? Почему она здесь, среди моих вещей, среди моих фотографий?