Книга Псих. Ты мой диагноз, страница 14 – Лисавета Челищева

Я смотрел, как она идёт ко входу, как перекидывается парой слов с охранником, как скрывается за стеклянными дверьми. Каждое её движение отдавалось где-то в груди, ниже, в паху.

Представил, как она сейчас переодевается в раздевалке. Стягивает джинсы, открывая длинные ноги в этих чёрных леггинсах. Поправляет лифчик, наклоняется, чтобы завязать шнурки кроссовок. Задница так и ходит ходуном под тканью.

Я сжал руль, прогоняя наваждение. Слишком рано. Нужно работать.

Через пару часов я перебрался на детскую площадку за клубом. Оттуда видно беговые дорожки, где она иногда проводит разминку с клиентами. Сегодня повезло: она вывела какую-то дамочку на лёгкую пробежку.

Я присел на лавочку, сделал вид, что читаю новости в телефоне. Но сам смотрел поверх экрана.

Она была в той самой чёрной форме: леггинсы с высокой талией, топ, волосы стянуты в хвост. Кожа блестела от пота на висках, щёки разрумянились. Она показывала клиентке упражнения на растяжку, наклонялась, тянулась, и топ то и дело задирался, открывая полоску живота. Гладкого, влажного.

Она вдруг выпрямилась и посмотрела прямо в мою сторону. Нахмурилась. Я замер, но не отвёл взгляда — через забор она меня не видела, там густые кусты.

Чувствует. Моя девочка чувствует меня.

Я усмехнулся и откинулся на спинку лавки.

После обеда она ушла в раздевалку, и я поехал по делам. Надо было встретиться с одним человечком на Таганке, забрать кое-какие бумаги. Старая работа иногда напоминает о себе — не все связи оборваны, не все долги закрыты.

Встреча была быстрой: мрачный тип в кожаной куртке, обменялись пакетами, разошлись. Я сунул конверт в бардачок, завёл мотор.

Перед глазами всё ещё стояла она. Как наклонялась, как смотрела в мою сторону. Как хмурилась, пытаясь понять, откуда это чувство.

Я знал, что вечером она будет одна. Мать уезжает к брату, и она остаётся в квартире одна. Я должен быть рядом. Присмотреть.

ТРИ ЧАСА СПУСТЯ

Я заглушил движок своего джипа за углом, в тени тополей. Вышел, закурил, глядя на её окна. Третий этаж, угловая квартира. Свет горит на кухне — значит, мать ещё не спит. Ланы ещё не было дома. Она приедет только через час.

Я улыбнулся этой мысли.

Бычок полетел в лужу. Я двинулся к подъезду, когда какой-то хмырь в капюшоне с красно-белым пакетом, забежал внутрь. Магнитный замок запищал, но я успел подставить ногу в последний момент.

Зашел в подъезд. Пахнуло сыростью и куревом — классический запах. На лестничной клетке первого этажа, прямо у лифта, стояли двое. Мужики лет сорока-пятидесяти, в трениках и растянутых водолазках. Один — лысый, с красной рожей, второй — пониже, в олимпийке с надписью «Россия». Из колонки, примотанной синей изолентой к батарее, играл шансон на всю катушку.

— Такие вещи, — протянул лысый, заплетающимся языком, размахивая бутылкой пива. — Ты глянь, сука, я ему говорю — ты чё, борзеешь? А он мне...

Второй кивал, пытаясь прикурить сигарету.

Я остановился в тени. Смотрел на них. Потом на дверь лифта, которая была разрисована маркерами. Потом на горшок с засохшим фикусом в углу.

— Мужики, — сказал я негромко. — Сделайте музыку тише.

Лысый обернулся, уставившись на меня мутными глазами.

— А ты какого хрена тут командуешь? Живешь здесь, что ли? Не видел тебя.