Книга Псих. Ты мой диагноз, страница 125 – Лисавета Челищева

Клим хотел усмехнуться, сказать что-то колкое, но не смог. Вместо этого он подъехал ближе, остановился напротив.

— Можно исповедаться? — неожиданно спросил он. И сам удивился своим словам.

Старик кивнул.

— Можно, сын мой.

Клим рассказывал долго. Про аварию, про Катю, про то, как хотел умереть. Про мать, которая приезжает к нему каждый день и плачет в коридоре. Про брата, который посадил за руль его девушку, а теперь приносит фрукты и просит прощения за это. Старик слушал, не перебивая. Только кивал иногда и гладил свою белую бороду.

А потом Клим замолчал. Он дошел до новой главы своей истории. Самой светлой.

— И ещё, — произнес он. — Есть одна девушка.

Старик поднял брови.

— Мы с братом… уже три месяца ездим на её соревнования. Она волейболистка. Играет в пляжный волейбол. Мы смотрим издалека, чтобы она не видела. Я… я не могу оторвать от неё взгляд.

Он замолчал. Стало стыдно. Стыдно признаваться старому священнику, что он, взрослый мужчина, тайком следит за девушкой, как подросток.

— Она не знает, — добавил он быстро. — Она даже не подозревает об этом.

Старик долго молчал. Потом сказал:

— Меньше думай, сын мой. Мысли — от лукавого. Погрузись в ощущения. В сердце нашем Бог живёт. Слушай внутренний голос — тогда оживет и твоё сердце. Подскажет, что делать.

— Моё сердце давно не живое, — отозвался Клим. — Просто мотор искалеченного тела. Я уже никогда не смогу лично подойти к той девушке, а следить за ней… Это уже где-то на уровне помешательства. Так нельзя продолжать.

Старик положил руку ему на колено. Ладонь была теплой, сухой. Он улыбнулся — той улыбкой, которая не требует ответа.

— Рано ты себя со счетов сбрасываешь. Будешь ещё ходить. Бог поможет.

Клим разозлился. Взял и разозлился — на старика, на его спокойствие, на его уверенность в том, чего точно не случится. Что он понимает? Что он знает о боли, которая разрывает его ноги по ночам? О том, как стыдно просить медсестру помочь сходить в туалет? О том, как хочется выть в подушку, когда никто не видит?

Он развернул коляску и уехал, не попрощавшись.

А старик смотрел ему вслед. И улыбался.

Через месяц Тимур уехал в командировку.

— Сербия, — сказал он, стоя на пороге палаты. — Бессрочно. Важные дела, сам понимаешь.

Клим не понимал. Ему было всё равно. Плевать на грязные дела брата.

— Я буду звонить, — пообещал Тимур.

— Не надо.

— А я буду.

— А я не буду брать трубку.

— Тогда я буду звонить маме и жаловаться на тебя.

— Не надо. Ей и так плохо.

— Тогда бери мои звонки.

— Пошел ты.

Тимур ушёл. И Клим остался один.

Без брата он потерял единственную возможность видеть её. Тимур возил его на все соревнования — на своей машине, потому что Клим не мог водить в таком состоянии. Тимур помогал занять место, поправлял коляску, надевал ему на голову маску болельщика. Без него Клим не мог даже выехать из больницы.

Сначала он отчаялся. Лежал в кровати, смотрел в потолок, считал трещины на штукатурке. Думал — может, это и хорошо. Теперь он может уйти спокойно. Зная, что её никто не трогает. Никто не пугает. Никто не смотрит из темноты.

Он перестал есть. Медсёстры уговаривали, мать опять плакала, врач опять грозился кормить через трубку. Клим не реагировал. Он ждал. Ждал, когда сердце остановится само.