Книга Псих. Ты мой диагноз, страница 124 – Лисавета Челищева

Тимур выпрямился, отряхнул руки.

— Всё, поехали домой. Нагулялись.

Он разблокировал тормоз, развернул коляску и покатил её к машине.

Клим сидел, сжав кулаки. Смотрел на удаляющуюся песчаную площадку, на пустую скамейку, на кепку, которую она забыла на песке.

В его голове билась одна мысль: «Я не дам ему причинить ей вред».

ЛАНА

* * *

СЕЙЧАС

Пальцы замерли над экраном. Видео ещё не кончилось — полоска времени показывала, что впереди ещё пятнадцать минут. Я перевела дыхание и снова нажала на «продолжить».

Клим на экране сидел в той же позе — откинувшись на сиденье в машине, руки скрещены. Теперь он смотрел не в камеру, а куда-то в сторону, будто собирался с мыслями.

— В тот парк, — сказал он наконец, — мы ходили каждую субботу. Только чтобы издалека смотреть на ваши волейбольные тренировки.

Ваши. Это слово резануло по ушам. Я так давно уже не была командным игроком.

— А потом Тимур стал возить меня на все соревнования по Московской области, которые у вас были. Трудно было оставаться там незамеченными — коляска, бинты, я был похож на мумию. Но и там он нашёл выход. Мы приезжали раньше всех. Тимур помогал мне занять место, а на голову я надевал маску болельщика. Каждый раз разную.

Он помолчал. Вздохнул.

— Наверное, с тех самых пор я и привык носить маски.

ТРИ ГОДА НАЗАД

Реабилитационный центр вонял хлоркой. Клим ненавидел этот запах. Он въелся в его одежду, в волосы, даже в кожу, напоминая о том, что он — пациент, инвалид, человек, которого собрали по кускам и склеили как разбитую вазу.

В тот день врачи опять сказали: шансы встать равны нулю.

— Нулю, — повторил лечащий, молодой ещё, но уже сварливый врач. — Вы должны это принять. Ваши ноги…

— Я знаю, — перебил Клим.

Он не хотел слушать про ноги. Не хотел слышать про атрофию мышц, про защемленные нервы, про то, что чудо бывает только в кино. Он знал всё это уже полгода. Каждое утро он просыпался и проверял — может, чудо случилось ночью? Может, он пошевелит хоть пальцем? Но пальцы не шевелились. Ноги висели плетьми, чужие, бесполезные.

Он выкатился из кабинета врача, не прощаясь.

В коридоре было пусто. Только медсестра в конце, что-то писала в журнале, и старик в чёрной рясе, который сидел на скамейке у окна после обхода палат. Клим хотел проехать мимо — не до разговоров, — но старик поднял голову, и их взгляды встретились.

Глаза у него были светлые, почти белые, окруженные сеткой морщин. Он улыбнулся — без напряжения, без жалости, просто так.

Клим зачем-то остановился.

— Здравствуй, сын мой, — сказал старик. Голос тихий, с хрипотцой, но спокойный, как вода в заводской глади. Приятный голос, отметил про себя Клим.

— Здравствуйте.

— Присядешь? — старик кивнул на место рядом с собой.

Клим покачал головой.

— Я в коляске.

— И я когда-то в коляске был. Два года. Потом встал.

Клим поднял бровь. Старик усмехнулся, поправил рясу.

— Не веришь? Молодой был, глупый. С крыши упал. Позвоночник, ноги — всё как у тебя. Врачи сказали — никогда ходить больше не стану. А я встал. Не сразу. Через два года. И до сих пор хожу. Правда, палочку теперь вожу с собой — годы не те уже. Такие дела.

Он показал на трость, прислоненную к стене.

— Мне Господь помог. И ты встанешь.

— Я не верю в Бога, — сказал Клим.

— А он в тебя верит.