Книга Веронская насмешница, страница 69 – Кристина Додд

На пороге стояла, ломая руки, княжна Изабелла. Она была сама не своя от тревоги. Когда эта девочка напускала на себя царственный вид, то становилась образцом самообладания, но сейчас мне сразу вспомнилось, как она юна и как мало ее родни осталось в живых. Я жестом пригласила Изабеллу войти, она поспешила к бабушкиной постели и застонала при виде глубоких морщин, которые никому не бросались в глаза, когда нонна Урсула давала волю своему острому языку и сверкала темными глазами.

— Она поправится? – прошептала княжна, словно ребенок, который боится наступающей темноты.

Я знала, что у брата Лоренца нет ответа на этот вопрос и все его глубокие познания не могут в точности объяснить, как поведет себя в болезни человеческий организм, но все же вместе с княжной Изабеллой взмолилась, желая обрести хоть крохотную надежду:

— Да, она поправится?

Монах это понял.

— Травмы головы опасны, ведь нам неизвестно, что происходит внутри черепа. Если Господь будет к нам благосклонен, княгиня выживет. Но вы обе должны знать, что возраст работает против нее, и чем дольше она остается без сознания, тем серьезнее опасность.

Я кивнула, а когда княжна Изабелла зарыдала, прикрыв лицо рукой, то обняла девочку.

— Ей нужна пища. И вино. Она должна прийти в себя, чтобы вернуться в мир живых, иначе у нас не будет надежды. – Брат Лоренцо сказал мне то, что я и так знала.

Я крепче обняла княжну за плечи и спросила:

— Что мы можем для нее сделать?

— Будьте при ней, – велел он. – Держите ее за руку. Расчесывайте ей волосы. Разговаривайте с ней.

Княжна Изабелла справилась с рыданиями и подняла голову.

— О чем?

— О том, что вы делали весь день. О том, как вы ткете, как читаете. Расскажите о картинах в этой комнате, о тех, с кем дружите, о том, что едите. – Он покосился на меня. – Можете поговорить про вчерашний ритуал, про раскаяние в совершенных грехах.

Вот так так, откуда добрый монах мог об этом узнать? Я-то надеялась оставить его в неведении до исповеди. А брат Лоренцо уже собирал свою сумку.

— Тут я уже сделал все, что мог. Во время беспорядков пострадали и другие люди, и я пойду туда, где нужен. Но позже вернусь. Если заметите изменения, пошлите за мной.

Когда взошло солнце и спальню залил свет, я сидела подле нонны Урсулы в надежде увидеть какие-то признаки того, что она приходит в себя, а княжна Изабелла сновала туда-сюда, заводила со старушкой разговоры, как велел брат Лоренцо, рассказывала ей о своих дворцовых обязанностях, жаловалась, что повар ее не слушается, спрашивала советов.

На страже у дверей стоял один из охранников замка. Томмазо караулил у открытого окна. Старая Мария и Паскета хотели его закрыть, но я настояла оставить все как есть. Старая Мария заспорила, пугая, что княгиня Урсула может застудить легкие. Я заверила, что огонь в печи убережет ее от такой напасти.

Вскоре меня посетила мысль про нянюшку: она бы помогала управляться с прислугой, поддерживала на протяжении всего этого бесконечного утра и была моей правой рукой, как у нас нередко случалось. Но кому-то следовало остаться в Каса Монтекки: приглядывать за детьми и слугами, а еще заботиться о беременной маме, которая, как я отлично знала, тревожится о своем муже.

Часы шли, учиненные дисциплинати беспорядки утихали, и я надеялась, что победа внука поддержит спящий рассудок нонны Урсулы. Когда сквозняки стали приносить в замок обычные городские звуки и запахи, приятные и противные, я напомнила княгине о бурлящей за этими стенами жизни и о том, как она все это любит.