Книга Егерь. Прилив, страница 119 – Николай Скиба

— Дай.

Что-то в его тоне заставило жену встать без возражений. Она принесла кусок из кладовки. Жёсткий, просоленный, размером с детскую ладошку, этот кусок был последним мясом в доме.

Борис взял его в руки и поднёс к носу. Долго принюхивался, закрыв глаза и раздувая ноздри, как зверь. Запах соли и засохшей крови ударил в голову, слюна хлынула во рту. Он даже не заметил, как несколько капель упало на стол. Потом надкусил и начал сосредоточенно жевать, с выражением на лице, которого Марта у мужа никогда не видела.

Его черты исказило тихое звериное блаженство. Глаза полузакрылись, как у кота на солнце. Губы растянулись в довольной улыбке, обнажая зубы, которые, казалось, стали острее.

При каждом жевательном движении из горла вырывался тихий стон удовольствия. Марте стало не по себе — муж ел так, будто не пробовал мяса месяцами, хотя ещё неделю назад они резали курицу.

— Борис?

— Мм?

— Ты в порядке?

Муж открыл глаза, посмотрел на неё и тепло улыбнулся.

— Устал просто. Иди спать, Марта. Я посижу ещё.

Супруга ушла. Дети уснули. Алёшка кашлял потише — к ночи всегда отпускало. В доме наступила та деревенская тишина, которую нарушает только треск углей в печи.

Борис сидел за столом в полной темноте. Солонина давно кончилась, но он слизывал мясной сок с пальцев. Язык проходил по каждой складке кожи, собирая последние капли. Сок был солёный, но это только раззадоривало аппетит. В желудке что-то сжималось и разжималось, требуя ещё.

Больше мяса. Свежего мяса.

Он встал и вышел из дома.

Безлунная ночь лежала на Черноложье, как чёрная шерсть. Собаки молчали — даже матёрые дворняги забились в конуры и тихо скулили, будто чуяли что-то, от чего лучше не высовываться. Воздух был пропитан запахами гниения и затхлости.

Борис шёл босиком через деревню прямо по холодной земле. Камешки больно впивались в ступни, но он не чувствовал боли. Ноги несли его сами, без участия головы, как будто знали дорогу лучше хозяина.

Мимо дома кузнеца Егора — там в окне мерцал огонёк, и слышался детский плач. Мимо избы вдовы Ирмы — старуха не спала, сидела у окна и смотрела в ночь провалившимися глазами. Мимо колодца, где днём собирались бабы.

Ноги остановились у самого дальнего дома — там жил молодой Васька со своей молодой женой Дашей. Васька был крепкий, мясистый мужик. Борис стоял в тени и смотрел на его окна. Слюна ручейком текла по подбородку. Руки дрожали, пальцы сжимались и разжимались сами собой.

В голове мелькнула картинка — он врывается в дом, валит Ваську на пол, вгрызается зубами в шею… Мясо под зубами, горячая кровь, хрящи, трещащие с хрустом…

Борис отшатнулся от дома, как от огня. Что он творит? Что с ним происходит? Развернулся и побежал прочь, спотыкаясь в темноте.

За крайними домами начиналось деревенское кладбище — низкий забор из гнилых досок и покосившиеся кресты. В дальнем углу темнел свежий холмик — вчера похоронили старого Петра, плотника, который сорок лет ставил дома в Черноложье и тихо умер во сне.

Борис стоял у ограды и смотрел на могилу. Руки висели вдоль тела. Ноздри раздувались — он втягивал запах, от которого рот наполнялся горячей густой слюной. Желудок сжимался от голода.

Он стоял и… дрожал. Пальцы скребли по гнилым доскам ограды.

Потом развернулся и очень быстро пошёл домой, почти бегом, загоняя обратно внутрь то, что поднималось из живота.