Книга Шеф с системой. Экспансия, страница 62 – Тимофей Афаэль

Он попытался что-то сказать, но выдал только слабый сип.

— Мальчик, — посадник тяжело опустился рядом со мной на колено, стараясь говорить максимально мягко. — Ты меня слышишь?

Мишка медленно моргнул. Сглотнул, морщась от боли в горле.

— Где человек, который тебя сюда посадил? Куда он делся?

— В лес… — голос у пацана был похож на шелест сухих листьев. Он прервался, жадно втягивая воздух. — Ушёл… Ругался сильно…

— Когда ушел?

— Когда кони… застучали… В яму кинул… крышку закрыл.

Посадник переглянулся со мной. Мы разминулись с Крысоловом на какие-то минуты.

— А до этого? — продолжал выспрашивать посадник, стараясь не торопить ребенка. — Что он делал утром?

Мишка закрыл глаза. Видно было, как тяжело ему дается каждое слово.

— Голубь… прилетел. С бумажкой. Он читал… потом скомкал. И орал.

Мальчишка снова закашлялся, я придержал его за плечи, пока приступ не отступил.

— Что орал? — подался вперед Михаил Игнатьевич.

— Про Ворона… — просипел Мишка, облизывая пересохшие губы. — Что Ворон… опять юлит. Что под монастырь… его подведет.

Посадник замер. Лицо его вмиг осунулось, постарело лет на десять, а затем потемнело, словно напиталось сажей. Он медленно выпрямился, до скрежета стиснув челюсти.

— В лес, — глухо бросил он Ломову. В этом спокойствии было больше жути, чем в любом крике. — Если он уйдет — всё зря. Взять живым.

Ломов коротко кивнул и шагнул к выходу. Ярослав уже переминался с ноги на ногу, привычно положив ладонь на рукоять меча. Азарт скорой сшибки бил из него ключом.

— Сашка, ты с нами? — бросил он, оборачиваясь уже на ходу.

Я посмотрел на друга, а потом перевел взгляд на Мишку. Мальчишка снова начал мелко, часто дрожать. В этом дырявом сарае пробирало до самых костей, холод выстужал всё живое.

— Куда я поеду, Ярик? — ответил я ровно, кивнув на задыхающегося ребенка. — Он же ледяной весь. Ловите крысу, а у меня тут своя война. Оставлю его сейчас — и до вечера пацан не дотянет.

Ратибор, стоявший рядом, понимающе кивнул. Ярик смутился на секунду, осознав неуместность своего порыва, и хлопнул меня по здоровому плечу.

— Добро. Ждите вестей.

Они рванули к дверям. Заскрипел снег, тревожно заржали лошади, послышались отрывистые команды. Через пару мгновений частый топот копыт начал стремительно удаляться в сторону леса.

Мы остались на мельнице: я, посадник, Мишка и двое стражников из личной охраны Михаила Игнатьевича. При каждом выдохе изо рта вырывались густые облака пара. Ветер заунывно свистел в щелях между рассохшимися бревнами, нанося внутрь снежную крошку.

— Костер бы тут запалить, что ли, — поежился один из стражников, хмуро оглядывая пустой каменный пол и остатки сломанного табурета. — Заколеем.

— Бесполезно, — я снял свой теплый плащ и принялся плотно, как кокон, укутывать в него Мишку поверх еще одного плаща. — Тепло всё равно выдует, а от дыма он тут же зайдется в новом приступе и задохнется окончательно. У него от легких одни ошметки остались.

Я поднялся, осторожно подхватывая невесомый сверток с Мишкой на руки. В груди у него что-то влажно булькало при каждом неровном вдохе.

— Михаил Игнатьевич, здесь делать нам нечего. Уходим.

Посадник, всё ещё погруженный в тяжелые мысли, вскинул голову:

— Куда?

— В ближайшую избу. Мне нужна горячая печь и крутой кипяток, иначе я его не вытяну.