Книга Шеф с системой. Противостояние, страница 60 – Тимофей Афаэль

Я подошёл ближе. Посадник был выше меня на полголовы, но сейчас это не имело значения. Здесь, на моей кухне, среди запаха трав и стонов раненых за стеной — хозяином был я.

— Так что самоуправство — это громкое слово, Михаил Игнатьевич. Я бы назвал это самообороной или выживанием. Называйте как хотите.

Мы стояли друг напротив друга, и воздух между нами звенел от напряжения. Я знал, что играю с огнём. Посадник — не Демид, его не победишь в уличной драке. Он будет помнить каждое слово, копить обиду, ждать момента.

Но и прогибаться я не собирался. Прогнёшься раз — сядут на шею навсегда.

У дальней стены Ярослав стоял неподвижно, скрестив руки на груди. Молчал. Наблюдал. Одно его присутствие говорило посаднику: этот повар не один. За ним сила, с которой придётся считаться.

Холодный нейтралитет. Два хищника, которые не могут друг друга сожрать. Пока не могут.

Молчание затянулось.

Посадник стоял напротив и я по глазам видел — размышляет. Пришёл давить — нарвался на того, кто не прогибается. Теперь ищет выход, чтобы не потерять лицо.

Я решил помочь. По-своему.

— С пехотой вы опоздали, Михаил Игнатьевич. Война кончилась, но грязь осталась.

В его глазах появилась настороженность.

— Там, на площади, куча трупов, — продолжал я, помешивая варево. — Негоже, чтобы в городе мертвецы валялись. Это ваша работа — чистота улиц.

— Моя работа?

— А чья ещё? У меня люди либо раненых лечат, либо сами раненые. А у вас сотня во дворе скучает.

Краем глаза я заметил, как дрогнули губы Ярослава. Едва заметная усмешка — и снова каменное лицо.

— И лекари нужны. Эликсиры кровь останавливают, но резаные раны надо зашивать. Я повар, а не лекарь.

Посадник молчал. Гордость боролась с разумом — я видел это на его лице. Всё, что я говорил, было правдой, и возразить нечего.

— Так может, хоть с этим успеете? С войной опоздали, бывает, но помочь все это убрать — можете. И людям поможете, и покажете, кто тут власть. А то слухи пойдут — посадник проспал, пока Слободку резали, а потом даже трупы убрать не соизволил.

Удар попал в цель. У посадника дёрнулась щека, сжались кулаки. Репутация для него не пустой звук, а я ткнул носом в очевидное: ты облажался, и весь город видел.

Но я давал выход. Приди, помоги, покажи заботу — и часть позора смоется.

Он это понимал и я понимал, что он понимает.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Лекари будут. Повозки тоже.

— И тряпьё для перевязок. У нас уже простыни на бинты пустили.

— Будет.

— Благодарю. Это разумно.

Слово «разумно» повисло в воздухе. Так хвалят ребёнка, который наконец сделал то, что требовали. Он проглотил это вместе с желчью.

Запомнит обязательно мои колкости, но сейчас — кивнул. Сделка заключена.

Посадник двинулся к двери, и я уже думал, что разговор окончен, но на пороге он остановился, положив руку на косяк. Помедлил, словно подбирая слова.

— Я пришлю помощь, — сказал он, не оборачиваясь. — Лекарей, повозки, тряпьё. Всё, что просил, но не думай, Александр, что мы теперь друзья.

Он повернул голову, и я увидел его жёсткий, властный профиль с поджатыми губами.

— Ты навёл порядок в своём углу, это правда. Отбился от Демида, спас людей, даже врагов лечишь. Благородно. Или практично, как ты говоришь. Но ты стал проблемой.

— Проблемой?

— Большой проблемой. — Он наконец обернулся полностью и посмотрел мне в глаза. — Повар, который командует как воевода. Трактирщик, за которым стоит княжеская дружина. Человек, который за одну ночь сколотил из слободских работяг что-то похожее на ополчение. Такие люди опасны, Александр. Для всех.