Книга Шеф с системой. Противостояние, страница 22 – Тимофей Афаэль

Он не закончил фразу, но Ломов и сам понял.

— Если повар согласится, — медленно проговорил капитан, — то знамя Слободки станет знаменем Демида. И за ним пойдёт весь район.

— Именно так.

Тишина повисла в кабинете. За окном где-то далеко залаяла собака, и лай этот казался единственным живым звуком в мёртвом городе.

— Что будем делать, ваша милость? — спросил Ломов наконец.

Михаил Игнатьевич не ответил сразу. Он смотрел в темноту за окном и думал о мальчишке-поваре, который даже не подозревал, какие силы сошлись вокруг его недостроенного трактира. Или подозревал? После того ужина посадник уже ни в чём не был уверен.

Ты думаешь, что строишь трактир, — мысленно обратился он к повару. — А на самом деле строишь крепостную башню. Вопрос только в том, чья армия займёт эту башню первой.

Ломов заёрзал в кресле, и Михаил Игнатьевич понял, что капитан сейчас скажет что-то, что ему самому не нравится.

— Ваша милость, — начал Ломов осторожно, — если всё так, как вы говорите… может, стоит вмешаться? Пока не поздно?

— Вмешаться как?

— Ну… — капитан развёл руками. — Арестовать повара. Закрыть стройку. Найти нарушения — они всегда найдутся, если поискать. Нет знамени — нет проблемы.

Михаил Игнатьевич медленно повернулся от окна и посмотрел на Ломова тем взглядом, которым обычно смотрел на чиновников, предлагающих глупости на заседаниях Совета.

— Вы это серьёзно, капитан?

— Я просто предлагаю варианты, ваша милость. Я очень хорошо отношусь к Саше, но тут…

— За поваром стоит Елизаров. Если я закрою «Веверин», винный король решит, что я лёг под Гильдию. Будет орать на каждом углу — а когда Елизаров орёт, его слышат люди, которые моего имени даже не знают.

Он прошёлся по кабинету.

— А Зотова? Если я обижу её любимого повара, к утру весь свет будет знать, что посадник — трус и марионетка Белозёрова. С этой старой ведьмой ссориться дороже, чем с самой Гильдией.

Он подошёл к столу, оперся на него ладонями.

— Моя репутация, капитан, — это единственное, что у меня есть. Я не могу тягаться с Белозёровым деньгами или с Демидом людьми. Но пока меня уважают, пока верят, что я держу город в руках, — я могу править. В тот день, когда это уважение исчезнет, я стану никем. Пустым местом в кресле посадника.

Ломов молчал, осмысливая услышанное.

— Значит, ничего не делать? — спросил он наконец, и в голосе его прозвучало разочарование. — Просто смотреть, как они грызутся?

— Наблюдать — не значит бездействовать, капитан.

Михаил Игнатьевич выпрямился и посмотрел на Ломова сверху вниз. В этом взгляде не было ни усталости, ни сомнений — только решимость человека, который двенадцать лет управлял городом и не собирался сдавать позиции.

— Демид пока закона не нарушил. Его люди поговорили с поваром — и что? Разговаривать не запрещено. Белозёров… — он помедлил, — Белозёров нарушил и за это он заплатит.

— Как, ваша милость?

— Стража на границе Слободки, — Михаил Игнатьевич загнул один палец. — Десятник Фрол и его люди. Они будут отстранены от службы завтра утром. Официальная причина — халатность при исполнении. Неофициальная — пусть Белозёров знает, что я вижу его игры и не намерен терпеть.

— Это его разозлит, — осторожно заметил Ломов.

— Пусть злится. Злой враг делает ошибки. — Второй палец. — Патрули на границе Слободки и Верхнего конца будут усилены. Твоими людьми, капитан, которым я доверяю. В саму Слободку не лезть — пусть сами разбираются. Но если кто-то сунется туда с факелами ещё раз, я хочу, чтобы его взяли живым и доставили ко мне.