Книга Миттельшпиль, страница 227 – Шеннон Макгвайр

— Ты можешь доставить нас туда? – спрашивает Роджер, глядя на Эрин.

И Эрин, которой видны все слабые места в этом мире, все места хаоса, все, что готово поддаться, вроде рыхлой земли на тропе, ведущей вниз с отвесной скалы, кивает.

Они спускаются друг за другом: Эрин первая, за ней Доджер – так безопаснее всего, учитывая, что она только начинает воспринимать глубину пространства, – а Роджер замыкает, готовый схватить и удержать, если кто-то из девушек поскользнется или, хуже того, упадет. Утес беспощадно крутой, хотя до бетонных оснований рукой подать. Никто никогда не предполагал – ни Бог, ни человек, ни алхимия (с чьей помощью купальни сгорели дотла), – что кто-то будет идти этим маршрутом.

(Во Фримонте безымянный алхимик смотрит на трех беспризорников – его записная книжка настаивает, что они и есть те кукушата, которых он ищет. Ни один из этих детей не стоит на невероятной дороге. Он знает это так же точно, как и то, что Ли убьет их, потому что они потратили ее время. Он звонит ей и говорит, что билеты путешествовали сами по себе, а не у кого-нибудь в руке или кармане, и что тех, кого они ищут, здесь нет.)

(Автобус, следующий до Рино, остановлен патрульным штата, который под различными именами курирует этот участок дороги уже более шестидесяти лет. К бессмертию не прилагаются новые профессиональные навыки, а если бессмертие получено благодаря человеку вроде Джеймса Рида, остается не так много возможностей для учебы и освоения чего-то нового. Троих спящих на заднем сиденье мужчин с билетами, которые должны принадлежать кому-то другому, оставляют дремать, как они есть.)

(В преданности подчиненных есть ценность. В их предательствах есть милосердие.)

Они спускаются на дюймы, на футы, на годы. Воздух становится плоским – не ощущается ни малейшего дуновения ветра – и все более холодным. В то же время холод теряет свою власть. Роджер и Доджер идут ровнее, выпрямив спины. Одна только Эрин дрожит, а когда она оглядывается, чтобы на них посмотреть, то обнаруживает, что не может сосредоточиться на их лицах. У них нет индивидуальных черт. Они едины, они не Роджер и не Доджер; они теперь так близко к одной из центральных точек мира, что между этими двумя идеалами нет разницы.

Дверь исчезла. Лестница исчезла. Остался только фундамент, серый, холодный, почерневший там, где прошел огонь. Эрин доходит до первого из этих огромных упрямых камней и отступает в сторону. Доджер проходит вперед, слегка наклонив голову, будто видит перед собой строение таким, каким оно должно было быть. Но она – само Время, и она – сама Математика, так что вполне возможно, что она действительно видит – видит прошлое вместо ужасного настоящего.

— По чертежам одна из лестниц должна быть здесь, – говорит Доджер и делает шаг в пустоту. Но не падает: логика больше не работает. Вместо этого Доджер переносит вес на ступеньку, которой нет, ступеньку, которая мерцает ртутным серебром и чистым золотом в дрожащем морском воздухе. Она делает еще шаг и еще, и позади нее остаются призрачные, но настоящие ступеньки.

Роджер и Эрин смотрят друг на друга. Первым приходит в себя Роджер.

— Кажется, Доджер идет в несуществующее здание.

— Похоже, что так.

— Здания там нет.

— Неа.

— Но она все равно идет по лестнице. Которой тоже нет.