Книга Миттельшпиль, страница 146 – Шеннон Макгвайр

Доджер первой отпускает руку Роджера. Это мелочь. Это также первый раз, когда она сама прерывает контакт, но не убегает. Обычно она или замирает на месте, и тогда он уходит, или, напротив, устремляется к горизонту так быстро, как только могут нести ее ноги. Но здесь и сейчас она спокойна. Она безмятежна.

Роджер знает подходящие слова: шок, удивление, озарение, – но он не знает, как расположить их в таком порядке, чтобы его сестра (его сестра, у него есть сестра, не просто девушка на другом конце страны, с которой его связывает странная квантовая запутанность, а сестра, чья кровь знает его кровь почти так же хорошо, как его собственное сердце) смогла услышать его и понять. Он предполагает, что она ошеломлена. Он знает, что сам ошеломлен. Возникает сильное желание закрыть глаза и уйти в пространство, существующее между ними. Он отбрасывает это желание. Это реально и должно быть реальным. До этого момента он не осознавал, как сильно ему необходимо, чтобы это было реально, чтобы слова произносились под открытым небом, необходимо что-то настоящее, конкретное, что можно положить между ними, рассмотреть со всех сторон и точно знать, что это правда. Реальные вещи слишком важны, чтобы доверять их квантовой запутанности.

В нескольких футах от них журчит ручей, сдерживаемый берегами, из которых он выйдет, как только начнется дождь. Наверху каркает ворона, и ей отвечает один из ее сородичей. Все вороны в кампусе – родственники. «Как и мы», – думает Роджер и снова поражается тому, насколько эта мысль кружит голову.

Доджер садится на скамейку, почти всем весом опираясь на ладони, крепко обхватившие край скамейки, как будто она снова ребенок и держится за нее, чтобы не свалиться. Ум Роджера мечется, подыскивая слова, которые можно применить к этой ситуации (а найдя, отвергает их и ищет другие, лучшие, достаточно сильные). Доджер при этом будто скользит туда-сюда по собственной ленте времени, выискивая тот психологический возраст, в котором она сможет лучше всего справиться с новой реальностью.

Наконец она еле слышно говорит:

— Я была права.

— Ты была права, – соглашается он.

— Мы брат и сестра.

— Да.

— Мы не… правильные. Мы другие. Что-то в нас было создано, а не рождено.

— Да, – повторяет он. Сейчас лучше всего позволить ей самой пробираться сквозь слова. Он был бы слишком точен, а сейчас это может убить их обоих.

— Все это время… мы искали друг друга, потому что нас не должны были разлучать. Тот, кто организовал наше усыновление, не должен был нас разлучать.

В ее голос просачивается нотка гнева. Как они посмели? Как посмели какие-то бюрократы давным-давно решить, что заполнение пустых мест в двух семьях важнее, чем сохранение уже существующего единства, скрепленного кровью, костями и водами материнской утробы? Они оба любят – и всегда будут любить – свои приемные семьи, и она не может себе представить, что отказалась бы от своей семьи, так же как не может попросить Роджера покинуть свою, но если ты что-то любишь – это еще не значит, что это что-то нужно было создавать. Они бы не любили этих людей, если бы их не отдали в эти семьи. Одна из их семей могла бы найти другого ребенка, полюбить его, дорожить им, окружить его заботой, а они с Роджером могли бы расти вместе, как и должно было быть с самого начала.