Книга Миттельшпиль, страница 112 – Шеннон Макгвайр

(Он делает нечто подобное, когда нужно произвести более сложные расчеты, чем просто разменять деньги. Келли любила пошутить про «чаевой паралич», когда он на пять минут переставал реагировать на внешний мир, пытаясь сосчитать, сколько прилично оставить, исходя из суммы чека. Но самое интересное в этом явлении – то, чего он не мог обнаружить, пока был один, а Доджер оставалась только призраком из прошлого, который, возможно, никогда не явится снова, – это то, что, когда она так отключается, он чувствует в глубине сознания слабое покалывание, будто силится что-то вспомнить. Это не совсем дежавю – скорее уж жамевю, чувство, будто он знает что-то, что точно никогда раньше не видел. Доджер переживает из-за квантовой запутанности больше, чем он, – перемена их детских позиций произошла незаметно. Он не хочет еще больше пугать ее рассказом об этом ощущении. Однажды ему все равно придется это сделать.)

Наконец, она наклоняет голову и спрашивает:

— Чего ты надеешься добиться?

— Я хочу рассказать им о тебе. Может быть, в моих документах по усыновлению упоминается сестра. Это проще, чем сдать генетический тест. Не придется вовлекать посторонних.

Доджер медленно, но заметно мрачнеет.

— Я реально думала, что ты собираешься спросить о чем-то, ну не знаю, типа можно ли тебе пригласить Эрин на свидание.

— О нет. Встречаться с Эрин – все равно что встречаться с блендером. Да, он делает великолепные смузи, но однажды, когда ты будешь занят своими делами, он включится сам собой, и – хоп – у тебя нет руки.

Доджер поднимает бровь.

— Мда-а, первое – твои метафоры стали еще более странными, второе – тебе больше не разрешается брать фильмы ужасов из моей коллекции. Пусть я представляю твоих девушек как смутную, аморфную массу, но не надо превращать их в кухонные приборы.

— Ну ты же понимаешь, что я имею в виду, – говорит Роджер. – Проще было бы сравнить ее с диким животным, но мне показалось, что это клише.

— Боже упаси вас от клише, мистер-будущий-профессор-литературы, – иронизирует Доджер. – А то окажется, что одно-единственное клише – это стартовый наркотик для твидовых пиджаков и брюк цвета хаки, и вот уже ты преподаешь Керуака и строишь глазки симпатичной студентке в первом ряду, которая заводит тебя настолько, что ты хочешь одним триумфальным движением трахнуть всю Центральную Америку.

Роджер моргает.

— И долго ты это придумывала?

— Около недели, – признается Доджер.

— Тебе стало лучше?

— Немного. – Она все еще улыбается точно так же, как когда ей было девять, – в тех редких случаях, когда она расслаблена настолько, чтобы вообще улыбаться во весь рот. Но даже когда она улыбается вот так, во все лицо, один уголок ее рта немного вздернут, и Роджер понимает, что ее настоящая улыбка тоже кроется где-то там. Затем улыбка сходит на нет. – Я не против, если ты хочешь рассказать обо мне своим родителям. Просто… будь осторожен.

— Буду, – обещает он. – Я всегда осторожен.

— Не всегда, – говорит Доджер.

Роджер задерживает дыхание, изучая ее. Непохоже, что она расстроена. Вроде бы она выглядит… спокойной. Как будто наконец пережила их разлуку. Он выдыхает.

— Знаешь, ты суперклассная сестра!

— И была бы еще намного круче, если бы мы росли вместе.

Он делает паузу.

— Ты передумала насчет анализа крови?