Книга Миттельшпиль, страница 111 – Шеннон Макгвайр

— А я научился считать часы, – говорит Роджер. – Я не буду тебя будить. Хотя могу отругать, если ты все еще будешь бодрствовать, когда я буду ложиться. Ты должна спать хоть иногда, Додж. Отсутствие сна плохо на тебе сказывается.

— Говорит парень, который не спал три дня, потому что читал и анализировал кучу книг на шумерском. Ради удовольствия.

— Я получал удовольствие. – Он разворачивается к ней лицом. – У меня есть к тебе вопрос, если у тебя найдется минутка.

— Это «найдется минутка» в смысле «можешь продолжать работать» или в смысле «пожалуйста, положи маркер, мне нужно все твое внимание, это очень важно»?

Доджер продолжает писать. На уровне глаз место на стене заканчивается; вскоре ей придется встать на колени, а в итоге – лечь на живот: числа и символы разматываются из маркера, словно нить из клубка; она Шахерезада математического мира. Роджер почти никогда не знает, над чем она работает. Несколько раз она пробовала объяснить, но он сумел уловить смысл только в самых общих чертах. И перестал спрашивать. Ему достаточно видеть, что, когда она этим занимается, она счастлива.

— Последнее, если ты не возражаешь.

Доджер останавливается.

— Дай я это допишу, – отвечает она и строчит с удвоенной скоростью, пока не доходит до конца строки. Затем надевает колпачок на маркер и поворачивается, одновременно опускаясь на пол. Будто журавль пристраивается в гнездо – невозможное количество материи укладывается в невозможно маленькое пространство. Она наклоняет голову и спрашивает: – Хочешь предложить съехаться? Потому что я думаю, что это плохая идея. Я немного почитала – не только про физику, но и про математику, – и у меня есть опасения…

— Многие из которых не дают мне спать по ночам, уж поверь, – перебивает Роджер. – Я не хочу съезжаться с тобой по тысяче причин. Это одна из них. Другая – как объяснять твое присутствие девушкам, которых я привожу домой.

— Почти все на кампусе считают, что я твоя сестра. Но это неважно. Если с девушкой стоит встречаться, она поверит, когда мы скажем, что между нами ничего нет.

— Я с тобой согласен. Но двадцать лет романтических комедий – нет, и они сильно усложняют ситуацию, когда я, скажем, привожу девушку домой, а ты как раз выходишь из душа, так что первое, что она видит в моей шикарной холостяцкой берлоге, – мою мокрую полуголую рыжую сестру.

— Все знают, что рыжие – ненасытные секс-машины, – ровным тоном говорит Доджер. – С нашими-то веснушками, любовью к математике и вечным стремлением не ходить на свидания, потому что на них уходит слишком много времени, которое можно провести с большей пользой.

— Не все отказываются от свиданий во время учебы в университете.

— Не всем нравится иметь свободное время.

Роджер пожимает плечами.

— Каждый развлекается по-своему. Мы можем вернуться к теме?

— Я и не знала, что мы ушли от темы. Я даже не знаю, что это за тема.

— Ты не дала мне сказать, – протестует он. – Это про моих родителей.

Доджер замирает. Роджер терпеливо ждет. Он уже видел такое несколько раз и понимает, что происходит. Слова – точно не ее сильная сторона. Она может достаточно легко поддерживать беседу, она не глупа, но иногда тонкие языковые смыслы от нее ускользают. Когда это случается, а она знает, что это важно, она отключается, блокирует все лишнее и погружается в суть проблемы. О чем он на самом деле спрашивает? Зачем он об этом спрашивает? Что будет, когда она ответит?