Книга Книжный магазинчик на острове, страница 79 – Джули Питерс

Виллем знал свою Эббу. Если она что-то задумала – своего добьется.

По крайней мере, обычно так и случалось.

С поисками преемницы ей, похоже, не повезло.

Чего-то острову недоставало, пока медленно подступало лето. Людей становилось все больше: пансионы, гостиницы, апартаменты – все забито под завязку, каждый дом в поселке занят до последней комнатки. Эбба и Виллем встречали летних гостей, которые возвращались год за годом, как перелетные птицы. Тех, кто покупал книги для отпуска только здесь – зная, что Эбба посоветует лучшее. Тех, кто приходил с радостью – потому что не нужно было ничего объяснять, рассказывать, что случилось за год. Молодой паре, которая давно мечтала о детях, она молча вложила в руки «Мы» Дэвида Николса. А когда какая-то пожилая дама присела отдохнуть, принесла ей стакан воды и пару уютных детективов. Та поблагодарила, но книги купила лишь после долгих колебаний – дескать, «я как учительница гимназии такое не читаю». Это тоже было частью работы – подбирать книги, которые читатель сам бы в руки не взял.

И так день за днем. Они вернулись к тому, что называли буднями, и об Ирландии Эбба больше не заговаривала.

Но Виллем знал: мечта о переезде горит в ней, не угасая. Чтобы это понять, даже не нужно было смотреть на стопку книг у нее на тумбочке. «Дублинцы» Джеймса Джойса. Йейтс, Шоу, Беккет. Она была уже не здесь.

Эбба исчезла. Она оставила Шпикерог позади. И Виллема – тоже.

Стук пишущей машинки доносился из открытого окна кухни. Шиповник перед домом в этом году цвел особенно буйно, а мощеная дорожка к крыльцу заросла еще больше с его последнего визита. «Надо бы кого-нибудь сюда прислать, – подумал Виллем. – Одного из мальчишек-интернатовцев, которые вечно торчали в книжном и спрашивали, нет ли для них какой работы. Тут дел непочатый край».

— Найдется минутка для старого друга, великий поэт? – крикнул он в окно.

Стук смолк. Потом донеслось ворчание, неизменный кашель и, наконец, голос Оле – хриплый, усталый:

— Заходи, дверь открыта.

— А кофе нальешь? – Виллем вошел в кухню.

И удивился. В прошлый раз здесь было мрачно и неопрятно. Теперь даже плита сверкала, а рядом со старой пишущей машинкой, которую он притащил Оле две недели назад, стояли стакан воды и миска клубники.

— Кофе я больше не пью – от него только устаю. Но тебе сварю.

Оле поднялся. Бросил последний взгляд на лист, заправленный в машинку, – словно проверял, можно ли оставить написанное на виду, пока в комнате кто-то посторонний. Потом занялся кофеваркой.

— Что-то тебя совсем не видно.

— Занят. – Оле загремел банкой с кофе.

Виллем обернулся. «Совсем исхудал, – подумал он. – Скоро от него ничего не останется».

— Справляешься?

— Справляюсь. – Оле оперся обеими руками о столешницу, стоя спиной к Виллему. Голос тихий, но сила в нем еще была. – Я пока не умер, Виллем. По мне, так еще поживу, но доктор Тоссенс хочет сплавить меня в хоспис – мол, дома у меня нет всего необходимого. – Он откашлялся. – А у меня есть обезболивающее, и, когда совсем невмоготу по вечерам, позволяю себе грог. Мерзну постоянно, дом продувается насквозь, а от меня остались кожа да кости. Что уж, скажем как есть: старина Хансен цепляется за жизнь, потому что ему еще есть что сказать.

— И это неплохо, – заметил Виллем. – Когда есть что сказать.