Книга Развод на спор, страница 23 – Любовь Попова

Тася входит первой. Напряжённая до предела, как струна, готовая лопнуть. Лицо перекошено от злости, глаза блестят, как у зверя, загнанного в угол. А за ней — Марк. Тоже не сильно радостный.

— Ну почему ты не выгонишь этого паскудного ублюдка? Ты слышал, что он мне говорил?! — срывается она с места.

Я краем глаза замечаю, как дрожит у неё подбородок. Боль прячется за агрессией, как всегда.

— Ты и сама не слишком за языком следила, — старается он говорить ровно, но голос всё равно выходит звенящим.

— Ну конечно, он же тебе как сын! — плюёт она с ядом. — Ведь я, к твоему великому сожалению, родилась девочкой!

Марк бросает на меня резкий взгляд. В этот момент всё внутри сжимается. Я рефлекторно подбираюсь, как будто он не смотрит — а бьёт.

И всё же не могу не услышать собственную мысль, не остановить её: если бы… если бы тогда получилось…Если бы я смогла родить еще ребенка.

Ком в горле стоит такой, будто глотаю гвоздь. Та боль, старая, забитая в глубину, снова поднимается. Глухо, тяжело.

Не смогла. Ни тогда. Ни потом. Кто — то даже говорит, что матерью становишься после третьего ребенка.

— Хватит чушь нести! — резко бросает он. Голос хлёсткий, как пощёчина. — Была бы ты пацаном, я бы давно отпиздил тебя за твоё поведение и твой грязный язык!

В воздухе повисает гул. Тишина, от которой начинает звенеть в ушах. Тася дышит часто, лицо её вспыхивает от унижения.

— А ты разве не слышал, что воспитывать сначала надо себя? — бросает Тася, зло, с вызовом. Обороняется. — Я ведь явно не от мамы набралась этих грязных словечек. Мам, есть чего поесть?А то бабушка питается одним вином и роллами.

Я вздрагиваю, так и не решившись влезть в конфликт, но тут же натягиваю улыбку. Она не хотела задеть словами про сына. Просто пытается удержаться на плаву в этом аду из эмоций, обид, и мужчин, которые только ломают, но не извиняются.

Раскрываю руки для объятий — она входит в них, немного колючая, чуть напряжённая, но всё равно моя. Моя девочка, которая будто держится из последних сил. Да и нужны ли ей братья и сестры. Слишком она любит внимание.

— Нажарила картошечки с грибами, — говорю, мягче, чем обычно. Как будто еда — это единственный способ выразить тепло.

— Мам, на ночь жареное?

В её голосе снова появляется насмешка, но уже лёгкая, почти игривая.

— Знаешь что… — начинаю с укором.

— Ладно, сейчас я готова съесть и жареное, — сдается она, и я веду её за собой на кухню. Двигаюсь механически — достаю тарелки, расставляю, будто от этого зависит покой в доме. Ставлю и для Марка. Хотя внутри всё скребётся.

И тут чёрт дёргает меня за язык — даже не успеваю подумать, просто говорю, как только Тася уходит мыть руки:

— А что, Ксения тебя не накормила?

Слова повисают в воздухе. Не вопрос. Не упрёк. Скорее — рана, что сама себя выговаривает. Но в ней уже не столько ревности, сколько усталости. А ведь я только начала что – то подозревать.

— Даша, — хохочет Марк и буквально затаскивает меня к себе на колени. Руки крепкие, тёплые, обволакивающие. — Я хоть раз давал повод в себе усомниться?

— Ну вообще нет, — фыркаю я, хоть и не позволяю себе расслабиться. Не даю поцеловать, соскальзываю с него, будто масло со сквородки и иду налить себе воды.

Тася возвращается из ванной. Садится за стол, запах жареной картошки снова витает в воздухе — тёплый, домашний. Едят молча, но с таким аппетитом, что становится светло внутри. Хоть немного. Хоть на мгновение.