Книга Развод на спор, страница 116 – Любовь Попова

— Ай!.. Ай!

— Что там у тебя? — Марк уже меняется, злость отступает, уступая место тревоге.

— Я… я не знаю! — дыхание сбивается, я прыгаю на месте, как будто это поможет. Боль усиливается, жгёт всё сильнее.

— Да что ты скачешь?! Ложись! — он почти силой опускает меня на землю. Трава холодная, мокрая, но я не чувствую ничего, кроме жжения.

Марк нагибается, резко расстёгивает мои штаны, будто это не время для приличий, и отдёргивает ткань. Его пальцы быстрые, уверенные, взгляд сосредоточен.

— Чёрт… оса или шершень. Укус. Внутри бедра. Опухает.

Я зажмуриваюсь, губы прикусываю до крови. Хочется кричать, но голос предательски тонет в горле.

Он тянется ближе, прижимает мою руку к земле, чтобы я не дёргалась.

— Держись, Дашка. Сейчас вытяну жало.

Мир сжимается до его лица, освещённого отблесками заката сквозь ветви, до его дыхания над моей кожей и этой адской боли.

И странно: я боюсь не укуса, не боли. Боюсь того, что снова оказываюсь в его руках — зависимой, беспомощной, и это ощущение пугает больше, чем любой лес, чем любые мужики с ружьями.

Боль постепенно утихает, уже не так обжигает. Но дыхание всё ещё сбивчивое. Марк, склонившись, прижимает губы к моей коже, и этот момент длится слишком долго. Слишком близко.

— Мам! — раздаётся испуганный голос Таси. — Мам, что случилось?

Я дёргаюсь, резко свожу бёдра, Марк едва успевает отпрянуть.

— Это не то, о чём ты подумала! — выдыхаю. Сердце колотится так, будто я и правда застукана за чем-то запретным.

Марк встаёт, показывает на ладони маленькое тёмное жало.

— Это жало, — спокойно говорит он, но взгляд скользит по моему лицу, по растрёпанным волосам, по одежде, спущенной на бёдра.

Я отворачиваюсь. Не могу смотреть ему в глаза. Потому что моя фантазия, мать её, уже пошла дальше простого укуса насекомого. Слишком легко, слишком быстро мозг дорисовал картинку, которую я не хочу видеть.

— Антигистаминное надо и мазь, — продолжает Марк, доставая из своего рюкзака пузырёк и тюбик. Сует в руки таблетку. Я проглатываю, не споря.

— Давай, я намажу, — он открывает крем, но я вырываю его из рук.

— Сама.

Девочки топчутся рядом, их глаза расширены от испуга.

— Девочки, что вы встали? — мой голос звучит строже, чем хотелось бы. — Сядьте. Не мельтешите.

Они послушно присаживаются на траву, обнимают колени.

— Мам, а ты сможешь идти? — Тася тревожно наклоняется вперёд.

— Конечно, — выдавливаю я, стараясь улыбнуться. — Сейчас легче станет.

Я выдавливаю полоску крема и осторожно втираю в покрасневшее, чуть опухшее место. Движения неловкие, но я не хочу, чтобы он снова касался меня.

И всё равно чувствую на себе его взгляд. Пристальный, внимательный. От этого становится жарко.

Девочки начинают болтать между собой, глядя куда-то в сторону тропинки. Их смех возвращает в реальность, но чувство неловкости никуда не уходит.

Я спешно натягиваю штаны, поправляю пояс. Стыд обрушивается так резко, что хочется исчезнуть. Девочки уже болтают между собой, глядя куда-то в сторону тропинки, а я чувствую только пульсирующее тепло в бедре и другой, более опасный жар — внизу живота.

Чёрт.

Третий раз. Он уже третий раз меня спасает.

Первый — когда спас от холода и дождя.

Второй — когда появился в лагере в самый тёмный час, развёл костёр, согрел нас.