Книга Да гори оно всё..., страница 25 – Маргарита Климова

Все замолкают, задумчиво ковыряясь в тарелках, и в столовой наступает неуютная тишина, прерываемая звоном посуды. Чем больше я вижу и слышу, тем ненавистнее мне та тварь, что засела внутри. И проку от неё никакого, лишь проблемы одни, и взорваться я могу как окислившаяся батарейка, и убить кого-нибудь со злости.

Не надо было так гнать. Не стоило выворачивать руль, спасая бездомную собаку. Сейчас бы ехала на любимую работу, позавтракав с Жориком. И никаких надменных мужиков, никакого горшка вместо толчка, никакой необузданной силы и полное отсутствие страха не так подумать и не то ляпнуть. Единственный плюс худобы Ларельки — жрать можно от души, и голова не болит от того, что кость устала таскать лишнее мясо.

— А теперь займёмся усмирением твоего дара, Лара, — вытирает ладони о полотенце Седорик и со скрежетом двигает собой стул от стола. Он невозмутим, а меня от страха сразу начинает тошнить, хочется на горшок по нужде, на руках встают дыбом волоски.

Идём к курятнику, и я непонимающе кручу по сторонам головой. Если в обучение входит уборка обосранного сена, то я пас. Вот ещё за животинкой мне только не приходилось ухаживать.

Дядюшка подходит к кучке сена, сгоняет с него наседку, и из примятой травы высовывают головки восемь жёлтеньких комочков. И даже моё сорокадвухлетнее сердце пропускает чувствительный скачок, когда умиляешься беззащитному детёнышу. Не важно кто перед тобой — птенец, котёнок, жеребёнок, мышонок — его хочется обнять, нюхнуть, чмокнуть в мордочку.

— Сейчас огонь тебе неподвластен. Питается любыми сильными эмоциями, бунтует, набирает силу и вырывается наружу, указывая, что он твой хозяин, а не наоборот, — сдвигает ногой обеспокоенную курицу в сторону дядюшка и подхватывает пушистого кроху. — И пока ты не научишься контролировать всё, что копошится в твоей головке, его не приручить. Как с собаками. Они постоянно пытаются отстоять свой авторитет, и им всё время приходится указывать их место.

— Чем мне помогут цыплята? — беру по примеру Седорика малыша и утыкаюсь носом в пушок. Странно, он пахнет теплом, солнцем, нагретой солнцем пшеницей, а не помётом, вонь которого навязчиво лезет в ноздри.

— Они вызывают правильные эмоции, — расправляет ладонь дядюшка, приподнимая её на уровне глаз. Мелкий желтохвостик нервничает, лишившись круговой опоры и боязливо приседает на лапках. — Ровные, умиротворённые, неагрессивные, успокаивающие. Именно те, что должны нежно вибрировать в тебе постоянно.

— Предлагаете носить с собой выводок детёнышей? — отлепляюсь от комочка и скептически выгибаю бровь.

— Носить в себе тебе нужно только это ощущение, что чувствуешь сейчас, — возвращает к братишкам и сестрёнкам малыша Седорик и отряхивает руки. — Оно должно угнездиться внутри и к нему надо тянуться каждый раз, как что-то начинает вызывать более бурные эмоции. Не обязательно привязываться к цыплятам. Можно вытягивать из памяти любые моменты, когда ты испытывала чего-нибудь похожее.

Всё то время, что мы тискаем малышей, заставляя их мамашку нервничать, Ториан подпирает плечом дверь, прожигая меня льдом. Елозит своим морозным взглядом от кончиков туфель до волос на макушке, отчего я стрессую и смущаюсь. Я! Баба с охрененным опытом в играх с мужиками, привыкшая держать весь рынок в кулаке, сейчас стояла и боялась выдать смущение стыдливым румянцем.