Книга Как мама меня богатому дракону продала, страница 70 – Александр Шугарт

— Госпожа Астерен, — произнес официально.

Госпожа. Не Эви, а госпожа Астерен. Я смотрела на него и не двигалась, будто приросла к месту.

— В связи с решением Совета я публично подтверждаю: с этого момента вы свободны от любых обязательств передо мной. От проживания в моем доме, от моего сопровождения, от ежедневных подтверждений и от любой защиты, которую древний договор связывал с моим именем. Я не имею и не заявляю никаких прав на вас, вашу землю, ваш родовой статус и ваш выбор.

Каждое слово было правильным, настолько правильным, что хотелось ударить его чем-нибудь тяжелым, желательно тем самым подсвечником.

Потому что именно этого я хотела, разве нет? Чтобы никто не владел, не решал. Чтобы меня не называли его временной собственностью, обязанностью, привязкой. Чтобы я наконец была свободна. А он стоял перед всеми и отдавал мне эту свободу так, будто вместе с ней отрезал себя.

— Теперь вы свободны, госпожа Астерен, — сказал Рейнар.

В зале было тихо. Роут, которого уже окружили двое стражей Совета, смотрел на нас со странным, почти злым интересом, будто даже проиграв, успел увидеть новую рану и порадоваться ей.

Я могла бы ответить. Например, что он снова решил за меня, только теперь красиво и благородно до тошноты. Сказать, что я не просила освобождать меня от него самого. Но если бы открыла рот, голос бы сорвался в осиплость, а потом я бы разрыдалась, схватилась за его камзол в диком ужасе от мысли, что между нами… Все закончилось.

Поэтому молча кивнула, взяла маму под руку, развернулась и пошла к выходу из зала. Миль поспешил за нами, прижимая папку к груди.

За спиной оставался Совет, поддельный договор, магистр Роут, рассыпавшаяся синяя печать и мужчина, которого я…

Свобода оказалась странной штукой. Я думала, что она будет похожа на распахнутое окно и легкость в груди. Потому что теперь никто не имеет права сказать: “Эвелина Астерен, договор требует”.

Вместо этого я вернулась на винодельню, сняла платье, умылась, села на край кровати… и поняла, что мне совершенно некуда идти, кроме одного места, куда я теперь могла не идти вовсе.

Вот в этом и была гадость. Пока договор требовал, можно было злиться на договор. Пока печать жгла запястье, можно было ворчать на древнее право, на козла из прошлого, на мамину подпись. А теперь синяя вязь исчезла.

Никто не требовал поцелуя. Никто не ждал подтверждения. Никто не мог приказать мне жить в поместье Валльгардов, сидеть напротив него за завтраком, спорить о бочках, злиться на его благородство и замечать, что без камзола он выглядит опасно-красиво.

Мама сначала ходила вокруг меня кругами. Принесла чай, потом пирог, потом теплый платок. Потом села рядом, взяла меня за руку и очень тихо сказала, что я свободна. Я кивнула, потому что спорить с этим было глупо.

Рейнар публично отказался от любых прав на меня. Именно это почему-то болело сильнее всего.

— Он сделал то, что должен был, — сказала мама осторожно.

— Знаю.

— Но ты не хотела, чтобы он при этом выглядел так, будто сам себе сердце из груди вынул и красиво положил на стол Совета, да?

Я сглотнула и посмотрела на нее. Розалин Астерен сидела рядом в домашнем платье и с покрасневшими глазами. Все же она иногда видела слишком много. От этого хотелось одновременно обнять ее и спрятаться под кровать, потому что под кроватью хотя бы не задают вопросы про сердце дракона.