Книга Возвращение домой, страница 22 – Велена Князь

Вечером, когда мама ушла домой готовить борщ, а Жан-Поль отправился за фруктами и витаминами, обмотавшись шарфом до самых глаз, чтобы не пугать людей, мы с Людомиром остались вдвоём.

Пухля спал у меня на животе — вверх лапками, разметав крылышки, хвост свесился с края кровати. Я вообще заметила, что в последнее время он слишком много спит, наверное, тоже вымотался из-за всей этой беготни с порталами.

— Вася, — сказал Людомир.

— М?

— Ты боишься?

— Боюсь, — призналась я. — Не за себя, а за Стешу.

— Стешу?

— Я решила. Если будет девочка — назовём Стефанией.

Людомир посмотрел на меня. В его глазах отражался тусклый свет больничной лампы.

— Стефания, — повторил он. — Хорошее имя. Но если будет мальчик, назовём Бронеславом. В честь моего деда.

— Бронеславом? — переспросила я и с трудом подавила смех. — Можно Броней? Для краткости?

— Нельзя, — сказал он серьёзно. — Дед был Бронеславом. И я буду называть сына Бронеславом.

— Я подумаю, — уклончиво ответила я.

Он наклонился, поцеловал меня в лоб. Пухля во сне чихнул, выпустил искру, которая погасла, не долетев до одеяла, и перевернулся на другой бок.

— Расскажи мне, что было в том портале, — попросил Людомир. — В последнем. Ты вышла оттуда белая как мел и сразу потеряла сознание.

Я закрыла глаза, собираясь с мыслями. Воспоминания о пустоте, о саде, о яблонях и старом доме были какими-то размытыми, будто я смотрела на них сквозь запотевшее стекло.

— Там была Ефросинья, — начала я. — И её сестра, Анфиса. Ефросинья сказала, что порталы открыла я. Не специально, неосознанно — Сердце Мироздания откликалось на мою тоску по дому, по маме, по прошлой жизни. А Анфиса просто направила энергию.

— А что сказала Анфиса? — спросил Людомир.

— Сказала, что Ефросинья её предала и заточила в пустоте на триста лет. Что она хотела спасти свой мир — своих людей, свою землю, — а Ефросинья спрятала Сердце и сбежала в гостиницу. Выбрала себя.

— Ты ей веришь?

— Не знаю. — Я открыла глаза. — Скорее нет, потому что она угрожала моему миру и использовала меня. Но что-то в её словах меня зацепило.

— Ты просто слишком добрая, Вась. Плюс ещё сейчас гормоны бушуют.

— Я знаю, — повторила я. — Но я боюсь не её силы, а боюсь, что не смогу отличить правду от лжи. Что она найдёт слова, которые заставят меня усомниться.

Людомир взял меня за руку.

— Тогда слушай меня. Не её, а меня. Я всегда буду говорить тебе правду. Договорились?

— Договорились, — сказала я.

За окном стемнело окончательно. Фонарь зажёгся, отбрасывая жёлтый круг света на мокрый асфальт.

— Спи, — сказал Людомир. — Завтра поговорим.

— Завтра, — согласилась я и закрыла глаза.

Я уже почти провалилась в сон, когда услышала странный звук. Людомир спал, откинувшись на спинку стула, голова на груди, руки скрещены. Пухля тоже спал — на моём животе, вверх лапками, разметав крылышки.

А на стекле, за которым чернела ночь и жёлтым пятном горел фонарь, кто-то писал.

Пальцем. Медленно, словно по инею.

«ВАСЯ»

Буквы замерли на секунду. А потом стекло покрылось трещинами — мелкими, частыми, как паутина, расходящаяся от центра, где было написано моё имя.

И сквозь трещины, сквозь разбитое стекло, на меня смотрели чёрные глаза.