Книга Отвергнутая истинная Высшего дракона, страница 46 – Аурика Рейн

Она уходит тем же путём, через окно, бесшумно, как пришла. Я остаюсь одна с половиной разгаданной тайны и с меткой, которая так и не остыла за весь вечер.

В полночь в мою дверь стучат.

Это не комендант: комендант не стучит, он молча проверяет засов снаружи. Это не Мира: Мира скребётся и шепчет в щель. Стук ровный, спокойный, уверенный, что ему откроют.

Я знаю этот стук. Восемь месяцев я чувствовала его через стену, которую он сам между нами поставил.

Я открываю дверь. На пороге стоит Каэн.

Каэн входит, не дожидаясь, пока я дам ему дорогу. За все дни, что я здесь, он не переступал этого порога ни разу. И всё же входит так, будто все пороги этого дворца принадлежат ему, потому что так оно и есть.

Он не садится. Стоит посреди комнаты, и от его присутствия она делается тесной.

— Совет поручил мне закончить вашу верификацию лично, – говорит он.

Это ложь, и мы оба это знаем. Хранители выслушали мою кровь при всём дворе три дня назад и подтвердили её перед Советом. Верифицировать больше нечего. Но я не ловлю его сразу. Пусть говорит. Пусть выдаст себя сам.

— Расскажите мне о вашей матери.

— Мою кровь уже подтвердили хранители, лорд Драстар. При всех. – Голос я держу ровным. – А вы пришли в полночь, один, без писаря и без свидетелей, спрашивать о покойнице, которую никогда не знали. Что вы ищете на самом деле?

Он молчит дольше, чем молчал бы человек с готовым ответом. И не отвечает. Вместо этого делает то, чего я не жду: говорит правду наполовину.

— Я не знаю, – произносит он медленно. – И это случается со мной нечасто.

Теперь молчу я. Между нами стоит то, чего ни он, ни я не называем, и оно занимает в комнате больше места, чем мы оба.

Он всё-таки начинает спрашивать. О монастыре, о том, как там живут, что едят, как держат год молчания. Вопросы пустые, и я понимаю, что содержание ему не нужно: он слушает не слова, он слушает мой голос, как слушают мелодию, силясь вспомнить, где её слышали. Я отвечаю ровно, вставляю мелкие монастырские подробности, какие нельзя выдумать, не прожив. И всё это время он смотрит на мои руки.

Я держу их сцепленными перед собой, правое запястье под рукавом, под рукавом бинт, под бинтом старая метка, которая горит так, что я боюсь, не проступает ли жар сквозь ткань.

— У вас, – говорит он и вдруг спотыкается, замолкает, начинает заново, – у вас привычка прятать правую руку. Почему?

— Старый ожог. Некрасивый. В монастыре нас учили не выставлять увечье напоказ.

— Покажи… – Он осекается на полуслове, и я вижу, чего ему стоит закрыть этот срыв. – Покажите мне его.

— Нет.

Простое слово, без объяснений, повисает между нами голым.

Он делает шаг ко мне. Я делаю шаг назад и упираюсь спиной в холодный камень стены. Он подходит ещё, и между нами остаётся ладонь воздуха, не больше. Метка под лопаткой вспыхивает, плетение на его правом запястье отвечает ей, и воздух между нами начинает звенеть той раскалённой проволокой, что протянулась когда-то во сне над чашей. Если он коснётся меня сейчас, связь полыхнёт на весь дворец. И услышит её не он один: тремя этажами ниже, на шее Велисы, спит цепь, которая ловит как раз такое.

Его рука поднимается к моему запястью. Я говорю первое, что может его остановить, и говорю это ровно.

— Вы кого-то во мне ищете, лорд Драстар. Это видно даже мне. Но кого однажды похоронили, того не вернуть, сколько ни вглядывайся в чужое лицо. Спросите магистра Велвена. Он подписывал свидетельство.