Книга Отвергнутая истинная Высшего дракона, страница 48 – Аурика Рейн

Дверь открывается без стука. Только один человек во дворце входит к нему так.

— Поздно для гостей, мальчик. – Голос у Велвена мягкий, с лёгкой шепелявостью. – И всё же ты не спишь и разглядываешь свою метку, как юнец первое письмо. Я видел твоё лицо за ужином, когда девочка с гор спросила тебя про алтарь. Такого лица у тебя не было полтора года.

— Уйди, Велвен.

Старик не уходит. Подходит ближе, смотрит на дрожащие под кольцами, и в глазах у него то, чего Каэн не видел с той самой зимы. Надежда.

— Если ты ошибся тогда, – говорит Велвен тихо. – Если та, кого ты схоронил, ходит сейчас по этому дворцу живая, то это не проклятие. Это второй раз, мальчик. Их дают немногим. И если так, мы это исправим.

— Я не ошибся. – Голос Каэна снова ровный, рабочий. – Уходи.

Велвен идёт к двери. На пороге, не оборачиваясь, говорит ещё одно, и впервые за полтора года в его голосе слышно то, что Каэн себе запретил.

— Сокол твой третий день не ест. Птицы чуют бурю раньше людей. Спокойной ночи.

Каэн остаётся один. Смотрит на сокола на жёрдочке у окна, нахохленного, не тронувшего мясо. Потом снова на метку, на дрожь под кольцами.

Полтора года он держал эту тишину, как держат раненую руку, чтобы не растревожить. Полтора года тишина была проще правды.

Он опускает рукав. Завтра он выведет её на плац под выдуманным предлогом, потому что других у него не осталось и потому что иначе он не может. Но проверять её запястье он не станет. Он боится того, что найдёт под бинтом, сильнее, чем боялся чего бы то ни было за всю свою жизнь.

Тренировочный зал Драстаров большой, с земляным полом, утоптанным до камня, и со стойками оружия вдоль стен. По утрам он пуст. Каэн ждёт меня там один, без свидетелей, в простой чёрной рубахе с закатанными рукавами. Первым делом я нахожу взглядом его правое запястье. Плетение он прикрыл широким кожаным напульсником. Значит, он тоже боится, что метка выдаст. Меня это не успокаивает. Это значит лишь, что нам обоим есть что прятать в одной комнате, а комната не так велика, как хочет казаться.

— Повод нашёлся? – спрашиваю я, чтобы не молчать.

— Совет желает знать, владеет ли дочь Вайрон не только дыханием, но и телом. Это правда. Остальное вас не касается.

Он бросает мне учебный клинок, я ловлю. Дерево, тупое, тяжёлое не по руке. Он берёт второй, и какое-то время мы просто стоим друг против друга на утоптанной земле. В пустом зале гулко слышно каждое наше дыхание. Метка под лопаткой уже тлеет. Она начала тлеть, едва я вошла, и горит тем ровнее и жарче, чем дольше я стою от него в десяти шагах.

— Стойка, – говорит он. – Покажите, чему вас учили в горах.

Я становлюсь в стойку, которой меня учил Тордан, северную, широкую. Он обходит меня кругом, медленно, и от того, как его взгляд идёт по мне сверху вниз, кожа на спине стягивается.

— Узко держите, – говорит он наконец. – Так вас опрокинут первым же натиском.

И подходит со спины, как не подходят к чужой. Кладёт ладонь поверх моей на рукояти и разворачивает мне кисть. Ладонь у него сухая и горячая, с той же твёрдой мозолью у основания пальцев, которую я помню. Он не убирает её слишком долго. Достаточно долго, чтобы я успела пожалеть, что у меня вообще есть кожа.

И я узнаю движение.

Он ставил мне эту самую стойку полтора года назад, в этом самом зале, когда я была его наречённой и училась держать клинок ради него. Тот же разворот кисти. Тот же угол локтя. Тело моё помнит раньше, чем вмешивается разум, и пальцы сами ложатся правильно, послушно, как ложились тогда под его рукой. Я заставляю их соскользнуть, лечь чуть криво, неумело, как легли бы у дикарки, впервые взявшей сталь.