Книга Отвергнутая истинная Высшего дракона, страница 38 – Аурика Рейн

Каэн берёт руку Велисы, поднимает и надевает ей на палец кольцо.

Я знаю это кольцо. Узкий старый ободок белого золота, тёмный камень, гранёный розой. Это кольцо его матери. Полгода оно было на мне: он сам надел его мне на палец в день помолвки, в этом же зале, и сказал тогда, что его носили наречённые Драстаров четыре поколения подряд. Полгода я спала с ним на руке и знаю, как оно холодит кожу в первое мгновение и как теплеет потом.

Теперь оно на пальце Велисы.

Что-то во мне обрывается, коротко и беззвучно, как перетёртая нитка.

Я смотрю на его лицо и не нахожу там ничего. Он надевает кольцо матери на руку чужой женщины так же ровно, как ставит подпись под указом. Велиса говорит ему что-то тихое, улыбается, он отвечает коротко и учтиво. Зал отзывается одобрительным гулом.

И только одно не сходится. Когда его пальцы отпускают руку Велисы, они отпускают слишком быстро, будто он держал раскалённый металл. И под манжетой правого рукава, там, где скрыто плетение в пять колец, метка дёргается так же, как дёрнулась тогда, в Янтарном зале. Один раз. Сильнее.

Восемь месяцев назад я приняла бы это за надежду. Но я помню алтарь, помню его спину, помню, как он сказал "нет" перед всем двором и ушёл, не обернувшись. Кольцо на пальце Велисы настоящее. А что метка дёрнулась, так мало ли отчего жмёт чужое плетение.

Сон не тает сам. Я выхожу из него сама, и это происходит впервые. Открываю глаза в чёрной келье и понимаю, что лежу с прижатой к груди правой рукой, той самой, на которой когда-то было это кольцо, и что палец всё ещё помнит его вес.

Я не плачу. Восемь месяцев назад проплакала бы до рассвета, а теперь лежу и слушаю, как внутри оседает что-то холодное и твёрдое. На стене над постелью проступает тонкий иней, мой собственный, от моего дыхания. Серебро Вайрон выходит на выдохе, Тордан был прав и в этом.

Я смотрю, как иней держится в темноте, и не стираю его ладонью. Пусть остаётся до первого колокола.

Снег сходит с поляны, потом ложится снова, потом снова сходит. Я перестаю считать время неделями и считаю его выдохами.

К третьему месяцу я держу драконью форму столько, сколько хочу. К четвёртому поднимаюсь с земли без уступа, с ровного места, одним толчком крыльев. Серебро, что прежде висело у губ коротким облачком, теперь идёт длинной плотной струёй, и там, где она касается камня, остаётся наледь, которую не берёт полуденное солнце. Тордан перестаёт выводить меня на восточный край. Теперь вся поляна моя.

Но чем сильнее я звучу, тем неспокойнее делается Тордан.

В один из дней, после долгого полёта, я выдыхаю в скалу так, что от неё откалывается плита величиной с дверь, и наледь ползёт по камню вверх, против всякого тепла. Я опускаюсь, дрожа, и метка под лопаткой бьёт жаром, какого не было ни разу за эти месяцы. Тордан подходит, кладёт ладонь мне между лопаток, поверх метки, и долго молчит.

— Сила зовёт силу, дитя, – говорит он наконец. – Это древнее правило, и оно работает в обе стороны. Чем громче ты звучишь здесь, тем дальше тебя слышно там. Запечатанная связь не глухая стена. Это запруда. А ты прибываешь, как вода по весне.

— Что это значит?

— Это значит, что во сне теперь будь осторожна. Ты привыкла смотреть. Скоро тебя начнут видеть в ответ.

~

Сон в ту ночь приходит сразу, будто ждал.