Книга Отвергнутая истинная Высшего дракона, страница 37 – Аурика Рейн

Тордан на полсекунды задерживает дыхание.

— Откуда ты это знаешь, дитя?

— Я… слышала.

Он не переспрашивает и не уточняет, только смотрит на меня так, как смотрят на инструмент, оказавшийся острее, чем ждали.

— Узнаю обо всём прежде полудня, даю слово.

Я киваю и иду обратно по тёмному коридору. Столько месяцев связь словно не существовала между нами. Но с этой ночи что-то изменилось.

К концу второй недели я больше не ломаю сосны.

Падать я научилась раньше, чем летать. Тордан оказался прав, наука горькая, но она держит. Теперь я схожу с восточного уступа и ловлю ветер со второго удара сердца, иногда с первого. Серебро на выдохе идёт ровнее и гуще, и на снегу под поляной остаётся бледный иней там, где я выдыхаю в полную силу. Тело привыкает к двойной памяти: к тому, что у меня есть руки и есть крылья и что между ними всего одно решение.

Тордан смотрит на это молча. Хвалит он редко и скупо, одним кивком, но я научилась читать его кивки, как прежде читала молчание Каэна.

Сегодня он не ведёт меня на уступ.

— Сегодня крылья отдыхают, – говорит он, когда я выхожу к поляне. – Сегодня будем учить нос и кожу. Летать умеет всякая ящерица. А вот слышать другого по запаху и по току крови этому Вайронов учили прежде, чем поднимать их в воздух. Подойди.

Я подхожу. Он протягивает мне единственную руку ладонью вверх.

— Положи пальцы туда, где бьётся жила. Закрой глаза. Не думай, просто слушай.

Я кладу пальцы на его запястье. Кожа сухая, холодная, старая. Под ней ровный медленный пульс, такой медленный, что между двумя ударами успевает пройти целая мысль.

— Что слышишь?

— Сердце. Медленное.

— А под сердцем?

Я слушаю глубже. За ровным стуком, ниже него, открывается другое: запах. За плащом и дорогой я нахожу тот, что идёт из самой крови, сухой и горький, как остывшее кострище наутро. В этом запахе спрятано то, чего Тордан не выпускает на лицо: старая, прижатая, давно онемевшая боль.

— Боль, – тихо говорю я и открываю глаза. – Старая. По вашей дочери. Вы прижали её так глубоко, что ни лицо, ни голос её не выдают. Только кровь.

Тордан забирает руку. Лицо у него не меняется, но в последний удар пульс под моими пальцами сбивается с ритма, и я успеваю это поймать.

— Хорошо, – говорит он. – Хорошо и быстро. Запомни главное, дитя: лицо лжёт, голос лжёт, а слова лгут лучше всего на свете. Кровь не лжёт никогда. Кто угодно может надеть чужое лицо, но запах крови и ход пульса не подделать. Если однажды встретишь того, кто не таков, каким кажется, не слушай глаза. Слушай кровь.

Я киваю. Где-то очень далеко, под лопаткой, метка делает один тихий толчок, будто соглашается.

~

Помолвку справляют на исходе третьей недели. О дне я знаю заранее, от связного через Тордана. А вижу его сама, той же ночью, во сне.

Тронный зал Аравонна я узнаю сразу: по белому мрамору, по высоте сводов, по тому, как свет тысячи свечей дробится в золоте над головами. Зал полон. Двор в парадном, лица знакомые и чужие, и даже во сне меня достаёт запах разогретого воска, духов и чужого нетерпения. На возвышении стоит Каэн.

Он в церемониальном чёрном с серебром, с цепью лорда-протектора на груди, и лицо у него ровно настолько, насколько требует случай. Рядом с ним Велиса. Платье цвета слоновой кости, серебряные волосы убраны высоко, и она хороша так, как бывает хорошо отточенное лезвие. Орвид стоит на шаг позади дочери, и на лице у него та самая складка, которую я уже умею узнавать.