Книга Отвергнутая истинная Высшего дракона, страница 16 – Аурика Рейн

Последнее удивляет больше всего. Я хочу жить. Не выживать, не терпеть, не ждать, пока кто-нибудь решит за меня. Жить. Здесь, в этом сером каменном месте, на краю мира, среди женщин, которые не знают моего имени и не хотят знать, я впервые за двадцать два года хочу жить так, как выберу сама.

Иногда по ночам я просыпаюсь от тишины. Лежу, смотрю в потолок, где трещины рисуют карту несуществующей страны, и думаю о Каэне. Не с тоской. С чем-то другим, чему я пока не могу дать имя. С вопросом. С тем же самым “почему”, только теперь оно не жжёт, а просто стоит в тёмной комнате и ждёт ответа. Метка молчит за стенами аббатства, и без её постоянного напоминания я могу думать о нём почти спокойно. Почти. Потому что иногда, в полусне, я чувствую запах утреннего мороза и горячего металла, и тогда спокойствие исчезает, и я зарываюсь лицом в подушку и лежу так, пока не пройдёт.

Проходит. Всё проходит. Этому тоже учит аббатство.

По вечерам в скриптории я замечаю вещь, которая не даёт покоя.

Книга. Толстая, старая, в кожаном переплёте, с медными застёжками, позеленевшими от времени. Она лежит на дальнем столе, всегда открытая, и никто из послушниц к ней не подходит. Я вижу её каждый вечер. Каждый вечер она открыта на одной и той же странице. Сначала я думаю, что это часть обстановки, что книгу забыли. Потом замечаю, что на столе вокруг неё нет пыли. Кто-то протирает стол каждый день. Кто-то следит, чтобы книга лежала открытой.

На третий месяц я не выдерживаю и подхожу.

Страница пожелтевшая, с неровными краями, и текст написан от руки, мелким аккуратным почерком, чернилами, которые когда-то были чёрными, а теперь выцвли до бурого. Язык старый, архаичный, но я разбираю слова, медленно, водя пальцем по строчкам. “Великие роды Талиона, генеалогии и гербы. Том шестой. Угасшие кланы.”

В верхнем углу страницы нарисован герб. Двойная спираль, вписанная в круг, выполненная тёмно-синими чернилами, с серебряными вкраплениями, которые до сих пор тускло блестят при свечном свете. Под ней надпись: “Клан Вайрон. Высшие драконы серебряного дыхания. Основан в год Первого Полёта. Объявлен угасшим по решению Совета Великих Домов в год 1143-й от Основания. Последняя известная представительница: Эйра Вайрон, подтверждённая смерть, год 1501-й.”

Эйра.

Я перечитываю имя. Потом ещё раз. Буквы расплываются, и я понимаю, что глаза мокрые. Смотрю на герб: двойная спираль. Медленно поднимаю руку и трогаю правую лопатку через ткань рубашки. Спираль. Родимое пятно в форме спирали, которое Бренна запрещала показывать. Родимое пятно, о котором спрашивала настоятельница, и ответ на которое не стала слушать, потому что уже знала.

Медальон на моей шее становится горячим. Не обжигающим, не как метка, а тёплым, ровным, настойчивым, как рука, которая ложится на плечо и говорит: “Смотри. Читай. Запоминай”.

Я наматываю прядь на палец. Привычка, которую я не контролирую.

Моя мать. Эйра Вайрон. Не “жена барона Линар”. Не “бедняжка, умерла от лихорадки”. Эйра Вайрон, Высшая драконица серебряного дыхания. Последняя представительница угасшего клана. Женщина, чей медальон я ношу на шее с рождения. Женщина, которая училась в этом аббатстве, и которую здесь помнят.

Бренна говорила: “Твоя мать там училась. Они помнят”.