Книга Отвергнутая истинная Высшего дракона, страница 15 – Аурика Рейн

Однажды вечером я подхожу ближе и провожу пальцем по печати. Она холодная. И медальон на моей шее отзывается коротким теплом, как будто узнаёт что-то родное.

На четвёртой неделе настоятельница приходит ко мне в келью. Утром, до колокола. Стучит и входит, не дожидаясь ответа.

— У тебя есть родимое пятно на правой лопатке? – спрашивает она. Голос ровный, деловой, как будто спрашивает про урожай репы.

Я открываю рот, чтобы ответить, и она поднимает руку.

— Не отвечай, дитя. Уже не нужно.

Разворачивается и уходит. Дверь закрывается. Я стою посреди кельи, босая, в ночной рубашке, и сердце колотится так, что я слышу пульс в ушах. Пятно на лопатке. Тёмное, в форме спирали, размером с монету. Оно было у меня всегда, с рождения, и Бренна никогда не говорила о нём ничего, кроме “не показывай чужим, дитя, нехорошая примета”.

Я прижимаю большой палец к указательному и стою так, пока не звенит колокол.

На шестой неделе я впервые слышу ночной вой.

Он приходит со стороны гор, из-за перевала. Низкий, гулкий, от которого вибрирует стекло в окне кельи и по коже бегут мурашки. Не волчий. Волков я слышала в детстве, в имении барона Линар, когда они выли зимними ночами за оградой парка. Этот звук другой. Глубже. Тяжелее. В нём есть что-то, от чего хочется натянуть одеяло на голову и не двигаться до рассвета.

Что-то крупное. Что-то, что живёт в горах и не боится ничего.

Вой стихает. Потом повторяется, дальше, глуше, словно существо уходит за хребет.

Я лежу в темноте и слушаю, и дыхание моё тихое, неглубокое, как у зверя, который затаился. Медальон на шее тёплый. Метка на запястье молчит, надёжно гашеная старым камнем стен.

Утром в саду Силен стоит у куста шиповника и смотрит на горы. Лицо у него такое, словно он знает, что воет в ночи. Словно знал всегда.

Он поворачивается ко мне. Впервые за шесть недель наши глаза встречаются прямо, без уклонения, и в его бесцветных глазах нет ни удивления, ни страха.

Он медленно кивает, словно говорит: "Скоро".

* * *

Я учусь жить заново.

Не как жена. Не как леди. Не как приёмная дочь обедневшего барона, которая знает, какой вилкой есть рыбу, и как кланяться, входя в тронный зал, и в каком порядке рассаживают гостей на ужине. Всё это оказывается ненужным, мёртвым грузом, который я таскала с собой двадцать два года и не замечала его веса.

Здесь я учусь другому. Различать травы по запаху в темноте, на ощупь, по форме листа. Чувствовать, когда земля готова принять семя, а когда ещё слишком холодна. Резать хлеб одним движением, не кроша, прижимая каравай к груди, как делают послушницы. Разводить огонь с одной щепки, без магического плетения, без огнива, просто трением и терпением. Стирать бельё в ручье, где вода такая ледяная, что пальцы белеют через минуту, и возвращаются в цвет ещё через десять минут, с покалыванием, с болью.

Обет молчания давит первые две недели. Потом отпускает. А после становится убежищем.

Когда не нужно говорить, не нужно объяснять. Не нужно отвечать на вопросы, которые ранят. “Как ваш супруг, леди?” “Когда наследник, леди?” “Вы счастливы, леди?”

Здесь никто ничего не спрашивает. Здесь есть работа, еда, сон и тишина. И в этой тишине, медленно, как трава, прорастающая сквозь камень, я начинаю слышать себя.

Не голос Бренны: “Молчи и терпи, дитя”. Не голос Каэна: “Твоя кровь не вынесет моей”. Не голос двора: “Какая честь, какая честь, жена Высшего”. Свой собственный голос, тихий, незнакомый, почти забытый. Он говорит простые вещи. “Я устала.” “Мне больно.” “Я злюсь.” “Я хочу жить.”