Книга Дайв, страница 55 – Александр Науменко

На пляже уже собралась толпа. Люди снимали на телефоны. Кто-то делал предположения. Кто-то требовал объяснений. Спасатели оцепили участок, выставили заграждение. Береговая охрана блокировала акваторию. В воду вошли люди в защитных костюмах с приборами.

Павел сидел на песке и смотрел на море. Его камера осталась на яхте. Он отшвырнул её, когда бросился к трапу, и не вспомнил о ней до сих пор. Да и какая теперь разница.

Эвелина Борисовна лежала на носилках под пляжным зонтом. Укол успокоительного уже подействовал. Она спала, и лицо её разгладилось, стало почти прежним, лицом женщины, которая всегда всё контролировала. Кроме последнего часа.

Киру и Яну погрузили в скорую. Врачи работали быстро, без лишних слов. Яне меняли повязку и готовили капельницу, заодно переложили жгут выше, на середину плеча, так как Павел наложил его неправильно, слишком низко, и кровотечение полностью не остановилось. Кире накладывали временную шину на размозжённую ступню. Хирург, осмотревший рану, сказал, что ступню сохранят, но трёх пальцев нет. Безымянный придётся ампутировать до первой фаланги, а мизинец уцелел. Ходить она сможет. Со шрамом на всю жизнь, но сможет.

Даша стояла у машины скорой, завёрнутая в одеяло. Она не была ранена. Просто стояла и смотрела, как санитары закрывают двери. Потом повернулась и пошла к микроавтобусу, который выделили для эвакуированных. На море она даже не оглянулась.

Вечер опустился на Ялту незаметно. Палату больницы окрасило в мягкие персиковые тона заходящего солнца.

Кира лежала на койке, подключённая к капельнице. Наркоз отошёл, и боль вернулась, тупая, ноющая, пульсирующая в такт сердцу. Она смотрела на забинтованную ногу и пыталась привыкнуть к мысли, что трёх пальцев больше нет. Пыталась и не могла. Мозг отказывался принимать это. Девушка шевелила здоровой ногой, смотрела, как ступня двигается под одеялом, и это простое движение приносило ей странное, почти детское утешение.

А в соседней палате лежала Яна. Она также пришла в сознание и теперь смотрела в потолок. Её левая рука заканчивалась чуть ниже локтя, аккуратная повязка, под которой скрывались швы и дренаж. Девушка ещё не знала, как будет жить дальше. Она знала только, что жива. И этого пока хватало.

Яна повернула голову и посмотрела на правую руку. Целую, невредимую, с тонкими пальцами и серебряным колечком. Нет, колечка не было. Колечко было на левой руке. На той, которой больше нет. Она попыталась пошевелить пальцами левой руки и ощутила движение. Фантомное, нереальное, мучительное. Мозг посылал сигнал пальцам, которых не существовало, и получал в ответ эхо боли, тупой и ноющей, словно рука всё ещё была на месте, просто затекла от неудобной позы.

Она закрыла глаза. За закрытыми веками было темно и тихо. Ни моря, ни крови, ни белых теней. Только пустота. Привычная, безопасная, домашняя пустота, в которой можно спрятаться.

Девушка подумала о Милане. О маленькой квартирке на виа Торино, которую она делила с двумя другими моделями, болгаркой и бразильянкой. О том, как они по утрам пили кофе на крошечном балконе, свесив ноги через перила, и смотрели, как просыпается город. О том, как болгарка Ивана учила её готовить баницу, а бразильянка Камила включала самбу на телефоне и танцевала прямо на кухне, задевая бёдрами холодильник. О том, как они смеялись, и этот смех был настоящим, не для камеры, не для клиента, не для Борзой, а просто так, потому что им было двадцать с чем-то лет, и они жили в Милане, и мир казался огромным и полным возможностей.