Книга Дайв, страница 32 – Александр Науменко

Через двадцать минут я увидел людей. Купающиеся, загорающие, кричащие дети на надувных матрасах. Нормальный мир. Пляж. Мужчина в панаме пил пиво из банки. Женщина мазала ребёнку нос кремом от загара. Из динамика на столбе играл какой-то летний хит, знакомый и невыносимо бессмысленный.

Когда мы доплыли до мелководья и я поднял Аню на руки, обнажив перед глазами шокированных отдыхающих её окровавленную ногу, на пляже стало тихо. Кто-то закричал, кто-то побежал за спасателями, кто-то вызвал скорую. Я стоял по колено в воде, держа жену на руках, прижимая к себе, и смотрел на море, которое минуту назад пыталось нас убить, и которое сейчас ласково, по-летнему, без малейшего злого умысла, лизало мои голые лодыжки.

* * *

Вечер опустился на город незаметно, окрасив тихую палату ялтинской больницы в мягкие персиковые тона.

Аня крепко спала на узкой койке под тонким казённым одеялом. Разорванные ткани на её бедре аккуратно сшили хирурги, установив отводящий дренаж. Мерное падение прозрачных капель раствора в колбе капельницы отмеряло утекающие секунды. Я сидел на жёстком стуле у изножья кровати, тупо глядя на сгущающиеся сумерки за окном, где ровно шумело невидимое отсюда море.

Хирург, немолодой мужчина, заходил час назад. Сказал, что рана чистая, без повреждения крупных сосудов и нервов. Мышечная ткань рассечена, но восстановится. Шрам останется, крупный, рваный, некрасивый, но это, по его словам, «косметика, а не угроза». Кессонной болезни, которой я боялся после экстренного всплытия, не обнаружили. Повезло. Чудом, слепым, необъяснимым чудом.

Я позвонил Серёге Волкову. Тому самому, который три года назад затащил нас на нудистский пляж, откуда, собственно, и началась вся эта история. Серёга жил в Севастополе, работал в администрации порта. Я рассказал ему всё. Про бункер, про мурен, про дренажную систему. Он молчал минут пять. Потом сказал: «Я позвоню кому надо. Сиди в больнице, никуда не уходи и никому больше не рассказывай.»

Я не знал, кому он позвонит. Спасателям, военным, учёным, журналистам. Не знал и не хотел знать. Я хотел только одного. Чтобы Аня проснулась и улыбнулась мне. И чтобы эти белые, полупрозрачные, слепые твари остались в темноте, откуда мы их выпустили.

На стене монотонно бормотал небольшой плоский телевизор, включённый на местном новостном канале почти без звука. Я взял пластиковый пульт и прибавил громкость на пару делений.

Голос молодого диктора прозвучал пугающе ровно, контрастируя с тревожно бегущей строкой экстренного сообщения внизу экрана.

— Сегодня днём на побережье между Симеизом и Кацивели произошло беспрецедентное для нашего региона событие, — произнёс ведущий. — Турист, отдыхавший на диком участке пляжа, подвергся внезапному нападению неизвестного морского хищника. Пострадавший доставлен в реанимацию с серьёзными рваными ранами нижних конечностей. Местные ихтиологи предполагают, что это могла быть крупная агрессивная мурена, совершенно нехарактерная для акватории Чёрного моря.

Я нажал красную кнопку и выключил телевизор. Вязкая тишина больничной палаты обрушилась на меня бетонной плитой.

Мы спаслись. Мы выжили в том аду. Но, открыв аварийный шлюз и взбаламутив давление подземного озера, мы навсегда разрушили их восьмидесятилетнюю тюрьму. Мы широко открыли герметичные двери наружу. Подводный гидравлический поток вынес слепых голодных тварей из замурованного нацистского бункера прямо к залитым солнцем курортным пляжам, где беспечные люди привыкли никогда не бояться моря.