Книга Дайв, страница 22 – Александр Науменко

На этикетке значилось «Versuch-R, Serie 9, Amphibia mod». Эксперимент-Р, серия девять, модифицированная амфибия.

Следующая банка. Ещё одна рыба, крупнее первой, с уродливо раздутой головой, в которой не помещались все зубы, и они торчали из пасти под разными углами, как кустарная ограда. Глаза у этого экземпляра были маленькие, почти атрофированные, утопленные в кожные складки. Зато по бокам головы тянулись длинные, ветвистые отростки, похожие на жабры аксолотля, только сухие, ломкие, скрученные.

Я переходил от полки к полке, и каждая банка показывала мне что-нибудь новое и каждый раз хуже предыдущего. Существо, которое я не смог идентифицировать вообще, бесформенная масса с множеством маленьких ртов, расположенных по всей поверхности тела. Ещё одна мурена, маленькая, сантиметров тридцать, но с двумя головами на одном теле, обе с раскрытыми пастями, обе с выдвинутыми глоточными челюстями. Кальмар с семнадцатью щупальцами вместо десяти, скрученными в тугую спираль.

И на нижней полке, в самом углу, в большой, литров на восемь, бутыли из толстого зеленоватого стекла, лежало нечто, от чего я отступил на шаг и уткнулся спиной в стеллаж позади.

Конечность. Рука. Человеческая рука, отсечённая ниже локтя. Кожа набухшая, белёсая от формалина, но по форме, по пропорциям, по ногтям на пальцах это была несомненно человеческая рука. Мужская, крупная, с широкой ладонью. И между пальцами, от основания до вторых фаланг, тянулись перепонки. Тонкие, полупрозрачные, с видимой сетью кровеносных сосудов. Как у лягушки. Как у водоплавающей птицы. Перепонки были вшиты хирургически, я видел тёмные точки швов по краю кожи, мелкие, аккуратные, наложенные опытной рукой.

На этикетке, написанной тем самым почерком, который я уже узнавал, стояло: «Proband 11. Transplantation gescheitert. Gewebe abgestorben nach 72 Stunden».

Подопытный номер одиннадцать. Трансплантация не удалась. Ткани отмерли через семьдесят два часа.

Аня стояла у входа в хранилище. Она не подходила ближе. Она смотрела на меня, и в свете моего фонаря, отражённого от стеклянных банок, её лицо казалось восковым, без кровинки.

— Выходим, — попросила она. — Олег. Выходим отсюда. Сейчас. Иначе меня стошнит.

Голос её звучал ровно, но под этой ровностью я понимал то, что понимаешь много раз на глубине, когда дайвер держится на последнем резерве самоконтроля, и одного лишнего слова, одного неправильного жеста хватит, чтобы этот резерв лопнул.

— Да, — ответил я. — Выходим.

Я бросил последний взгляд на хранилище. Сотни банок на полках, сотни уродцев, законсервированных в формалине. Неудавшиеся эксперименты, тупиковые ветви безумного проекта. Кляйн и его команда не просто выводили боевых мурен и кальмаров. Они пытались переделать живую материю на фундаментальном уровне. Скрещивали виды. Пересаживали ткани. Вживляли чужеродные органы в человеческую плоть. Здесь, в скале над крымским побережьем, под звёздами и можжевельником, восемьдесят лет назад происходило то, что нормальный человек не может вообразить без содрогания.

«И ни одна живая душа об этом не знала».

Я выключил фонарь на секунду. Просто на секунду, чтобы убедиться, что темнота реальна. Она была реальной. Абсолютная, плотная, физически ощутимая. В этой темноте банки стояли на полках, и существа в них плавали в своих стеклянных саркофагах, и их мёртвые глаза, человеческие и нечеловеческие, были открыты.