Книга Опрокинутый в жизнь, страница 177 – Алексей Небоходов

— Почему? — спросил Петя с искренним любопытством.

— Потому что ты встал между мной и Протасовым, — ответила она. — Не подумав, не рассчитав, даже не крикнув. Просто встал. Как стена.

Петя кивнул. Ему казалось, что он поступил единственно возможным образом. Когда кому-то угрожает опасность, нужно встать между ним и опасностью. Разве не так делают все?

— Больно было? — спросила Кира.

— Да, — ответил Петя. — Но не очень. Я думал о тебе.

Её рука сильнее сжала его пальцы. Подбородок дёрнулся вверх — резко, коротко, как бывает, когда глотаешь всё разом, чтобы не расплакаться. Видимо, за эти два дня в коридоре больницы слёзы у неё уже кончились.

— У меня есть кое-что важное, — сказала Кира тихо.

Петя ждал, не торопя. Кира выпрямилась, прижала его ладонь обеими руками к колену и смотрела на их сцепленные пальцы, как смотрят на записку, прежде чем прочитать вслух.

— Ты хочешь, чтобы я осталась? — спросила она.

Не «я буду рядом», не «я позабочусь о тебе», не «мы справимся». Хочешь ли ты, чтобы я осталась. Выбор, который делает он, а не она. То, чего хочет он, а не то, что она считает правильным.

Петя посмотрел на неё — на растрепанные волосы, на мятую одежду, на синяки под глазами от бессонных ночей. На ладонь, которая не отпускала его уже двое суток. На то, как она дышала — ровно, но слишком медленно, будто контролировала каждый вдох, чтобы ничего не выдать раньше времени.

Конечно, он хочет, чтобы она осталась. Хочет просыпаться и видеть её рядом, засыпать под звук её дыхания, показывать ей новые ракушки и пить с ней чай из синей чашки с маяком. Хочет, чтобы они ходили по пляжу вместе и готовили ужин, и чтобы утром на полу в ванной лежал её мокрый коврик, а на вешалке висело её полотенце, пахнущее её шампунем — обычным, яблочным.

— Да, — сказал он.

Одно слово, но Кира его услышала целиком — вместе со всем, что за ним стояло. Она не переспросила, не уточнила. Кивнула, и подбородок снова дёрнулся, и она быстро прижала его руку к щеке — на секунду, не дольше.

А потом Кира улыбнулась — первый раз за все эти дни без усилий. Улыбка была небольшой, едва заметной, но она изменила всё лицо, сделала его светлее.

— Хорошо, — сказала она, повторяя его любимое слово.

Петя повернул голову к окну. За стеклом, за низкими крышами домов расстилалось море — тяжёлое, синее, с пенными барашками у берега. Чайки кружили над водой, время от времени ныряя вниз. На горизонте виднелся силуэт рыболовецкого судна. Всё было, как всегда, как должно быть.

— Завтра пойдём на пляж? — спросил он, не отрывая взгляда от воды. Над морем чайка нырнула снова — на этот раз не зря: серебристая рыбка билась в клюве, сверкая на солнце.

— Завтра рано, — ответила Кира. Её пальцы медленно прошлись по тыльной стороне его ладони, будто считая. — Врач сказала, что выпишут через неделю. Не раньше, — она помолчала, потом добавила тише: — Но потом — обязательно. Найдём твою ракушку. Белую, с розовым.

— Хорошо, — повторил Петя.

Его ладонь лежала в её ладони — пальцы переплетены, её большой палец поверх его запястья. За окном шумело море: не тихо, не торжественно, а как всегда — волна накатывала, шурша тянула гальку назад, и снова, и снова, без остановки. Где-то там, на полосе мокрого песка, лежали ракушки — белые с розовым отливом, серые, перламутровые, разбитые и целые.