Книга Опрокинутый в жизнь, страница 174 – Алексей Небоходов

Протасов согнулся пополам и заплакал — открыто, некрасиво, по-детски. Сопли текли из носа, смешиваясь с солёными слезами, плечи тряслись от рыданий.

— Я хороший! — всхлипывал он. — Я помогал всем! Старушек через дорогу переводил, лекарства покупал, деньги давал в долг! А они меня не любили! Никто меня не любил! Даже мама… Даже мама говорила, что я странный, что со мной что-то не так!

Воспоминание о матери добило его окончательно. Он упал лицом на стол, уткнулся в папки с документами и завыл — тихо, жалобно, обессиленно. Гнев выплеснулся наружу и оставил пустоту — ни мыслей, ни сил, ни желания продолжать.

— Они заслужили! — прошептал он в столешницу. — Все заслужили! Если не хотели любить — пусть боятся. Пусть знают, что чувствует тот, кого отвергают.

Сомов молча встал из кресла, обошёл стол, взял последнюю карамельку в коробке и положил перед Протасовым — аккуратно, неспешно, с той неловкой бережностью, которая бывает только после признания.

Задержанный поднял голову, посмотрел на карамельку мутными, заплаканными глазами. В серебристом фантике отражался свет флуоресцентных ламп. Обыкновенная конфета, ничем не отличавшаяся от других из этой коробки, — но от неё он замолчал. Не от улик, не от оскорблений — от молчаливого жеста человека, который всё услышал и больше ничего не спрашивает.

Дрожащие пальцы развернули карамельку и положили в рот. Яблочный вкус показался горьким, чужим. Сомов тем временем надел мятый пиджак, поправил воротник, собрал документы в папку — рабочий день заканчивался, пора было уходить домой.

— Самого страшного маньяка, которого я поймал, мать считала золотым мальчиком, — сказал Сомов тихо, почти про себя, не глядя на Протасова. — До последнего дня.

Он дошёл до двери, остановился на пороге, не оборачиваясь. Постоял, обернулся, сказал негромко:.

— Прощайте, Виктор Николаевич.

Дверь закрылась за ним с мягким щелчком. Протасов остался один в кабинете, который больше не принадлежал ему. На столе лежали раскрытый дневник Милы, фотографии шести мёртвых женщин, пустая жестяная коробка и одинокий фантик от карамельки. За немытым оконным стеклом шумело море — и все шестеро слышали его в свои последние минуты.

Он рассасывал конфету и смотрел в пустоту — кричать больше не хотелось, плакать тоже, хотелось просто сидеть и слушать, как кричат чайки и шумит равнодушное море за окном.

Сознание возвращалось к Пете по частям. Запах пришёл первым — антисептик с примесью йода и чего-то солоноватого, морского. Свет проникал сквозь закрытые веки — не жёлтый, домашний, а белый, больничный, незнакомый. Уже потом проступила боль — тупая, глубокая, где-то в боку, будто кто-то поставил там тяжёлый камень и забыл убрать.

Петя открыл глаза медленно, осторожно, щурясь от лампы, вделанной в потолок. Потолок над ним был идеально белым — без трещин, без пятен от протечек, без привычных дефектов, которые можно было бы считать и успокаиваться. Просто ровная белая поверхность с встроенной лампой дневного света в центре. Странно, но потребности считать не возникло. Петя просто смотрел на белизну и чувствовал какое-то необычное спокойствие.

Из открытого окна проникал запах моря, который Петя знал лучше всех ароматов в мире. Он повернул голову — движение далось с трудом, мышцы шеи ныли и не хотели слушаться. За стеклом виднелась полоска воды, серая и живая, с белыми гребешками волн — то самое море, у которого он каждое утро искал ракушки и где нашёл первую белую с розовым отливом для Киры.