Книга Опрокинутый в жизнь, страница 135 – Алексей Небоходов

Она заметно вздрогнула, и лицо у неё стало растерянным — как у человека, которого окликнули по имени в чужом городе.

— Это имеет значение для расследования? — спросила она шёпотом.

— Возможно.

Мила долго молчала, уставившись на угол дверного косяка, будто там был ответ.

— Нет, — наконец сказала она. — Я не была счастлива. Я была… нужна. И этого было достаточно. На какое-то время.

Сомов кивнул — будто получил именно тот ответ, которого ждал.

— Доброй ночи, Мила. Закройте дверь. И не открывайте никому. Даже тем, кого хорошо знаете.

Он вышел на лестничную площадку. Дверь за ним закрылась, щёлкнул замок, повернулся ключ.

Мила осталась одна на кухне. Чайник на плите давно остыл, напоминая о том, что она так и не предложила гостю обещанный чай. Впрочем, Сомов не просил. Может быть, увидел, что её руки дрожали слишком сильно для таких простых действий?..

Она сидела, уставившись в стену, где висела фотография их компании, сделанная в прошлом году, ещё до всех этих смертей. На ней все улыбались. Все были живы. Ольга обнимала Милу за плечи. Света держала фотоаппарат, хотя снимок делал кто-то другой. Маша показывала в камеру знак победы. И Наташа, красивая, яркая Наташа, смеялась так заразительно, что, глядя на снимок, хотелось смеяться вместе с ней.

Пять подруг, теперь четыре из них мертвы, осталась только Мила — с чайником остывшего чая в пустой кухне.

Она не стала вытирать слёзы, которые сползали по щекам, — просто сидела, глядя на фотографию, а слёзы капали на скатерть.

Вечер в Сегадайске теперь наступал раньше положенного — часы показывали восемь, а казалось — давно за полночь. К восьми жизнь замирала полностью, хотя августовское солнце ещё висело над крышами. Улицы пустели задолго до заката, и тишина, опускающаяся на город, была нехорошей — безмолвие, от которого тянуло запереть дверь и не выглядывать. Пять убийств за короткий срок превратили сонный приморский городок в место, где любая тень вызывала подозрение, а незнакомый звук заставлял оборачиваться даже самых крепких мужчин.

Протасов шёл по главной улице, отмечая, как изменился привычный ритм городской жизни. Раньше в это время — восемь вечера тёплого августа — набережная была полна гуляющих, из кафе доносилась музыка, молодёжь собиралась на лавочках у фонтана. Теперь магазины закрывались раньше обычного, витрины гасли одна за другой, а двери запирались на два-три замка, хотя все понимали, что замки не спасут.

Продавщица цветочного киоска — пожилая женщина с красным обветренным лицом — торопливо опускала металлические жалюзи. Руки у неё ходили ходуном, пальцы не попадали в пазы. Прежде она закрывалась в девять, не раньше — стояла до последнего, предлагая припозднившимся мужчинам букеты для жён и подруг. Сейчас, заметив приближающегося Протасова, она вздрогнула, заторопилась, едва не прищемив палец тяжёлым замком.

— Добрый вечер, Нина Степановна, — поздоровался Протасов, намеренно останавливаясь на безопасном расстоянии, чтобы не напугать её ещё больше.

— А, это вы, — выдохнула женщина, и плечи у неё разом обмякли. — Здравствуйте, Виктор Николаич. Думала, опять кто чужой ходит.

— Боитесь?

— А кто нынче не боится? — она затянула последний винт на замке с такой силой, что пальцы побелели. — У меня внучка в доме сидит третий день, в школу не пускаем. А что делать? После Наташеньки… — она не договорила, только перекрестилась мелким, торопливым жестом.