Книга Опрокинутый в жизнь, страница 120 – Алексей Небоходов

Протасов хмуро посмотрел на записи, затем на Татьяну Петровну.

— Я проверю эту информацию, — сказал он нейтральным тоном. — Спасибо, что поделились.

Женщина явно ожидала большей реакции. Она ещё несколько секунд сидела неподвижно, давая ему время осознать важность сказанного. Затем, не дождавшись восторженной благодарности, поднялась.

— Я делаю то, что должна, — произнесла она с достоинством. — Записываю. Наблюдаю. Докладываю. И я очень надеюсь, Виктор Николаевич, что вы примете меры. Пока не стало поздно. Пока не появилась ещё одна жертва.

С этими словами она развернулась и вышла, оставив свой блокнот на столе. Дверь закрылась за ней с тихим щелчком.

Протасов взял блокнот и сунул его в нижний ящик стола. Не к уликам, не к документам — просто в ящик. Сомов выпрямился в кресле.

— Почему не в протокол? Это же улика.

— Татьяна Петровна записывает всё, — Протасов потёр висок. — Мои пьяные возвращения домой после развода. Походы соседа к вдове. Содержимое мусорных пакетов. Она видит всё, кроме того, чего не хочет видеть.

— Значит, не верите?

— Верю, что Петя был грязным. Но он мог упасть где угодно. А «со стороны леса» — это полгорода.

— И всё же вы прячете блокнот, — настаивал Сомов. — Почему?

Протасов помолчал, затем выдавил:

— Потому что если его арестуют из-за записей старой сплетницы… С его особенностями в камере… Они его разорвут. Буквально.

Сомов кивнул.

— Понимаю. Но если он убийца…

— Он не убийца, — отрезал Протасов. — Доказательств нет, только чутьё. Но я ставлю на это свою репутацию.

Сомов молча достал из банки вишнёвый леденец и принялся его разворачивать — неторопливо, аккуратно, словно ничего важнее этого фантика сейчас не было. Татьяна Петровна вела свои записи с такой же дотошностью, только она высматривала в людях худшее, а Сомов пока просто смотрел — и ждал, когда правда покажется сама.

Песок был холодным, неожиданно холодным для августовской ночи. Наташа шла босиком вдоль кромки воды — песчинки забивались между пальцев, ощущение неприятное и успокаивающее разом, как и всё в её жизни за последнее время. Луна висела над морем — низкая, огромная, неправдоподобно яркая, и по чёрной воде от неё тянулась дрожащая полоса света. В маленькой затоке, намытой волнами, стояла неподвижная вода, напоминающая тёмное зеркало, в котором дрогнуло Наташино отражение — размытое, незнакомое. Бледное лицо с тенями под глазами, понурая фигура, и кулаки сжаты так, что побелели костяшки. Женщина в этом отражении выглядела испуганной — и Наташа отвернулась, потому что не хотела узнавать в ней себя.

Ветер с моря трепал её волосы, тонкие пряди падали на лицо. Наташа поёжилась, натянула на ладони рукава потрёпанной спортивной кофты. Хлопковая ткань, пропитавшись влагой, липла к телу. Выходя из дома, она не думала, что останется на пляже так долго — просто хотела проветриться, пробежаться вдоль берега. Ссора с Ваней до сих пор звенела в ушах, не утихая.

Всё началось из-за пустяка — из-за незакрытой форточки в ванной. Ваня обвинил: она нарочно оставляет форточку открытой, хотя знает, как он боится сквозняков. Она ответила, что проветривать нужно, иначе заведётся плесень. Он сказал что-то о её маниакальной чистоплотности. Она — о его лени. И понеслось: слова, которые они раньше никогда не говорили друг другу, вдруг полезли наружу — болезненно, безудержно, с горьким облегчением, которое наступает, когда перестаёшь себя сдерживать.