Книга Опрокинутый в жизнь, страница 119 – Алексей Небоходов

За столиками шептались: «Говорят, Коля сбежал, значит он убийца». «Нет, это Петя — у него нашли ракушку Светы». Споры прерывались подозрительными переглядками: все искали в собеседниках признаки измены.

Дверь скрипнула, и вошла Кира — худая, с короткой стрижкой, осунувшаяся. Никто не предложил ей стул. Она подошла к ближайшему столу, поставила фотографию счастливой Светы у моря и вышла, не сказав ни слова.

Разговоры сразу перешли на новую тему: «Она с Петей живёт и его не боится», «Может, сама в этом замешана». Страх разъедал город изнутри, сея среди его обитателей пустоту и недоверие.

В кабинете Протасова тем временем горела настольная лампа, отбрасывая жёлтый круг света на заваленный бумагами стол. Сам Протасов выглядел измотанным — мешки под глазами потемнели, морщины прорезались глубже, а виски за эти дни совсем побелели. Он изучал фотографии с места преступления, когда в дверь постучали — негромко, но решительно.

— Войдите, — отозвался он, убирая наиболее откровенные снимки в папку.

Дверь открылась, и на пороге возникла Татьяна Петровна — полная женщина в строгом костюме пастельного оттенка, с причёской, которая наверняка не менялась с восьмидесятых, а может, и более ранних времён. В руках она держала маленький блокнот в кожаном переплёте.

— Добрый вечер, Виктор Николаевич, — произнесла она тоном человека, который заранее знает, что прав, и ждёт, пока остальные это поймут. — Я не помешаю?

Прежде чем Протасов успел ответить, она уже вошла и села на стул напротив, аккуратно расправив юбку на коленях. Сомов, дремавший в углу над чашкой остывшего кофе, приоткрыл один глаз, наблюдая за сценой с ленивым интересом.

— Татьяна Петровна, — Протасов попытался улыбнуться, но вышло криво. — Чем обязан в столь поздний час?

— Я не могла больше молчать, — женщина положила блокнот на стол и разгладила несуществующие складки на обложке. — Как гражданка. Как человек, которому небезразлична судьба нашего города.

Она открыла свой талмуд, и Протасов увидел страницы, исписанные мелким, аккуратным почерком. Каждая запись снабжена датой и временем. Настоящий архив наблюдений за соседями, который она вела годами.

— У меня записано всё, — продолжала она, перелистывая страницы бережно, почти благоговейно. — Кто когда приходил, кто уходил. В каком состоянии, с кем. Я ничего не пропускаю, Виктор Николаевич. Ничего.

— И что конкретно вы хотели мне показать? — Протасов устало потёр переносицу.

Татьяна Петровна покосилась на Сомова, прикидывая, можно ли при нём. Потом решилась:

— Вот здесь, — она ткнула пальцем в запись. — День убийства Светланы Ильиной. Я видела Петра Алексеева. Он возвращался домой один. Грязный. Нервный.

Протасов наклонился, изучая запись. Действительно, аккуратный почерк сообщал: «17:43. П. А. вернулся один. Одежда испачкана, возможно, землёй. Руки дрожат. На приветствие не ответил. Явно чем-то обеспокоен».

— И что с того? — спросил Протасов. — Может, упал где-то. Он не всегда устойчив на ногах.

— Виктор Николаевич, — Татьяна Петровна поджала губы, выражая разочарование его непониманием. — Петя вернулся со стороны леса. Не с пляжа. Он всегда ходит на пляж за ракушками, вы же знаете. А тут — со стороны леса, весь перепачканный, и как раз в то время, когда, по вашим словам, была убита Света. Совпадение?