Книга Опрокинутый в жизнь, страница 111 – Алексей Небоходов

Кабинет Протасова был тесным и душным. Единственная лампа под потолком бросала резкий свет на центр комнаты, оставляя углы в полумраке. Стол, два стула для допрашиваемых, потёртое офисное кресло Протасова и металлический стул в углу для Сомова — вот и вся обстановка. Воздух пропитался застоявшимся сигаретным дымом и слабым запахом дешёвого одеколона, который Протасов наносил на щёки после бритья каждое утро, чтобы хоть чем-то перебить запах бессонных ночей и тревоги.

Сомов сидел неподвижно, и только его взгляд выдавал жизнь — маленькие, внимательные глаза, отмечающие каждую деталь. На покрытом линялым сукном столе лежала банка леденцов — круглая, металлическая, с выцветшей картинкой советского Деда Мороза. Эту банку Сомов возил с собой повсюду, как другие возят фотографии семьи или талисманы на удачу.

Дверь распахнулась без стука. На пороге стоял Дима — крепкий, широкоплечий, в синем комбинезоне механика, измазанном маслом и копотью. Его лицо, всегда грубовато-красивое, теперь было искажено усталостью и гневом, а покрасневшие, воспалённые глаза смотрели с вызовом и болью одновременно.

— Садитесь, Орлов, — Протасов указал на стул напротив себя. — Спасибо, что пришли.

— Будто у меня был выбор, — буркнул Дима, тяжело опускаясь на стул. Металлические ножки протестующе скрипнули под его весом.

Его большие руки с въевшейся грязью под ногтями, которую не брало никакое мыло, сжимались в кулаки и разжимались — от бессилия, а может, от мысли добраться до горла того, кто убил Машу.

— Просто надо задать несколько вопросов, — Протасов открыл блокнот, на страницах которого уже теснились аккуратные строчки записей. — Формальность.

— Формальность! — повторил Дима с горькой усмешкой. — Четыре бабы убиты, а вы всё формальности соблюдаете.

Сомов подался вперёд. Его круглое лицо с мягкими складками у крыльев носа выражало сочувствие, но глаза смотрели жёстко, не упуская ни одной детали.

— Мы понимаем ваше состояние, Дмитрий, — голос Сомова звучал мягко, как у старого участкового. — И выражаем соболезнование. Потерять любимую женщину — страшный удар.

— Ни хрена вы не понимаете! — Дима стиснул кулаки, пальцы побелели от напряжения. — Маша была… — он запнулся и не смог договорить.

— Расскажите, где вы были в день убийства Марии Волковой, — спросил Протасов, стараясь вернуть разговор в деловое русло.

— Я уже говорил, — Дима стиснул зубы, его подбородок напрягся, на щеках выступили желваки. — В гараже на работе. С восьми утра до шести вечера. Труба на подъёмнике полетела, мы с Пашкой весь день её чинили. Спросите у него.

— Уже спросили, — кивнул Протасов, делая пометку. — А что насчёт Светланы Ильиной? Где вы были в день её исчезновения?

При упоминании Светы лицо Димы дёрнулось. Не от боли и не от горя — скорее так, будто его застали врасплох за чем-то постыдным.

— Дома, — ответил он после паузы. — Весь день дома. Один.

— Один, — повторил Протасов. — Никто не может подтвердить?

— Нет, — Дима смотрел в стол. — Маша умерла, так что домой возвращаться… Я пил, если хотите знать. Сидел и пил.

Сомов задумчиво постучал пальцем по крышке банки с леденцами, затем открыл её с металлическим щелчком. В тишине кабинета звук прозвучал неожиданно и странно.

— Угощайтесь, — он протянул открытую банку Диме. — Вишнёвые. Хорошие.