Книга Опрокинутый в жизнь, страница 108 – Алексей Небоходов

Максим замер на пороге — на лице мелькнуло удивление, затем — настороженность. За годы плена Мария редко просила о чём-либо напрямую, а уж тем более — вот так, глядя в глаза, ровным голосом.

— Зачем тебе вдруг классика? — спросил он, машинально оглядывая комнату.

— Я хочу перечитать их по-настоящему, — ответила Мария, не отводя глаз. — Не как в школе или институте — для галочки, а чтобы разобраться.

В чём именно она хотела разобраться, не сказала, но Максим не стал допытываться. Через три дня принёс потёртый том «Анны Карениной» в твёрдом переплёте, «Преступление и наказание» с пожелтевшими страницами и сборник прозы Пушкина. Платонова не нашлось.

— Книги из моего магазина, — сказал он, складывая тома на стол. — Старые издания, но состояние хорошее. Если нужны другие авторы…

— Этого хватит для начала, — Мария едва заметно кивнула, протягивая руку к Достоевскому.

С этого дня она стала читать так, будто от этого зависело всё. Рядом с кроватью появилась маленькая настольная лампа, горевшая до глубокой ночи. Страницы покрывались пометками — карандаш выпросила у Максима. Некоторые абзацы подчёркивала по нескольку раз, на полях ставила восклицательные знаки, вопросы, короткие комментарии. Тома быстро превращались в рабочие инструменты — исписанные, с загнутыми уголками, со следами пальцев на любимых страницах.

К февралю девяносто восьмого Максим, заметив её увлечение, начал регулярно приносить новые издания — как по просьбе Марии, так и по собственной инициативе. Маленькая библиотека пополнилась Буниным, Гоголем, позже появился долгожданный Платонов.

— Что ты в них ищешь? — спросил он однажды, наблюдая, как она вчитывается в строки, беззвучно шевеля губами.

Мария подняла глаза от романа, но смотрела сквозь него.

— Себя, — отозвалась она. — И то, как я дошла до этих стен.

В марте, когда за кирпичной кладкой капало с крыш и воздух наполнялся первой весенней сыростью, она начала узнавать в литературных персонажах себя прежнюю — и от этого узнавания хотелось захлопнуть книгу. В Элен Курагиной — свой расчётливый подход к мужчинам, в Настасье Филипповне — готовность использовать красоту как оружие.

Вспоминала, как в девятнадцать лет села на колени к заместителю председателя райисполкома на новогоднем вечере, зная, что он может помочь с распределением в Москву. Как грубо отшила коллегу, пригласившего её в театр, — только потому, что его должность была недостаточно престижной. Как заставила секретаршу плакать из-за неправильно оформленного документа, наслаждаясь собственной властью.

И, конечно, вспомнился Максим. Испуганный юноша из библиотечного техникума, которого она унижала с особым удовольствием. Которого заставляла ждать часами в приёмной, чтобы потом отправить переделывать безупречный отчёт. Над застенчивостью которого смеялась, не задумываясь.

В одном из писем Чехова подчеркнула строчку про равнодушие — про то, что оно хуже смерти. И приписала на полях: «Я умерла задолго до того, как оказалась здесь».

Генриетта, приносившая еду, иногда задерживалась, глядя на Марию с непонятной смесью беспокойства и чего-то похожего на уважение. Старуха чуяла перемену — как собака чует грозу, но объяснить не могла.

— Ты изменилась, — сказала она однажды, когда Мария даже не взглянула на принесённый обед, поглощённая чтением.