Книга Опрокинутый в жизнь, страница 105 – Алексей Небоходов

Мария застыла. Она ждала этого с тех пор, как Вика пошла в школу, — и всё равно оказалась не готова. Вопросы, на которые нет ответов. Нет таких, которые не обрушили бы всё.

— Это сложная болезнь, — сказала Мария, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Иногда мне лучше, иногда хуже. Но я не хочу сейчас об этом, хорошо? Давай лучше о тебе. Расскажи мне про эту группу, которую ты слушаешь. Что там за песни такие?

Переключение сработало — Вика тут же воодушевилась, слёзы просохли, глаза загорелись.

— О, мам, «Нирвана» — это круто! Там такой вокалист был, Курт Кобейн, он, правда, умер два года назад, но музыка осталась, и она… она такая честная, понимаешь? Не как эта попса, которую по радио крутят. Там настоящие чувства!

Мария улыбалась, слушая восторженный рассказ о музыке, которую никогда не слышала, о культуре, от которой была отрезана наглухо. Ловила слово за словом, интонацию за интонацией — эти крохи чужой жизни были единственным окном наружу.

Но даже слушая, не могла отделаться от привкуса, от тупой занозы под рёбрами. Вика жаловалась на тиранию отца, на запреты и ограничения — и понятия не имела, что сидит рядом с женщиной, для которой слово «нельзя» означало совсем другое. Мария хотела бы встать между дочерью и Максимом. Но между ней и дочерью стоял он.

Улыбка на лице Марии застыла, не касаясь глаз. А на полу около кровати лежала недочитанная книга, принесённая Генриеттой два дня назад и забытая. Пузырьки с лекарствами стояли в беспорядке на тумбочке — мелкие, но отчётливые приметы того, что память Генриетты слабеет, надзор ослабевает, нечто в их замкнутом укладе сдвигается. В этих мелочах, незаметных для Вики, Мария видела то, чего не осмеливалась произнести даже мысленно.

Осень девяносто седьмого года окрасила Москву в жёлтое и красное, но в каморке Марии времена года различались лишь по температуре воздуха, проникавшего сквозь вентиляционную решётку под потолком. Пятнадцать лет в неволе — и она научилась радоваться полоске закатного света, мелькнувшей в проёме закрывающейся двери, звукам дождя за кирпичной кладкой, заменявшей окно, шороху страниц зачитанного томика Чехова под пальцами. Иногда сборник рассказов, принесённый Генриеттой или Максимом, был единственным её собеседником, единственным напоминанием о жизни, до которой ей было, как до Луны со дна колодца.

Перечитывала «Даму с собачкой» — историю запретной любви, которая не может найти выхода. Гуров и Анна Сергеевна, запертые в условностях, казались ей странно близкими. Их клетка была невидимой, но дышалось в ней так же тяжело. Дочитала до последних строк — до того места, где обоим становится ясно, что всё самое трудное ещё впереди, — и закрыла книгу.

Скрип двери вывел из задумчивости. На пороге стояла Генриетта с подносом. За минувший год старуха заметно сдала — плечи сгорбились сильнее, морщины на лице углубились, а двигалась она так, будто пол под ней мог провалиться в любую секунду.

— Ужин, — сказала Генриетта, неспешно входя в комнату. — Сегодня рыба. С картошкой. И компот.

Поставила поднос на стол и замерла на мгновение, глядя перед собой отсутствующим взглядом. Мария наблюдала за ней, не двигаясь с кровати. В этом застывшем взгляде было нечто новое — старуха будто проваливалась куда-то внутрь себя, и каждый раз выбиралась обратно чуть медленнее.