Книга Дневник Берии, страница 41 – Алан Эмлин Уильямс

Он отхлебнул пива и наклонился через стол, дыхнув на меня кровяной колбасой, которую ел на завтрак.

— Когда я сказал, что они могут выйти на нас, я имел в виду ЦРУ, а не издателей. Издателям незачем что-либо знать, пока деньги не будут выплачены. И если все пойдет так, как я думаю, сделка должна быть заключена довольно быстро – через несколько дней, возможно, через неделю. Они поймут, что конкуренция очень сильна, и, как только примут решение, не захотят тянуть.

Я кивнул, но ничего не сказал. Все это звучало пугающе просто, но разве не просты все великие аферы в истории – мошенник продал Эйфелеву башню на металлолом, а спустя две недели вернулся и продал ее снова? И я должен признать, что на первый взгляд не нашел в рассуждениях Бориса очевидных изъянов. Но с тем фактом, что вся эта идея перестала быть какой-то дикой абстракцией – ночной фантазией за бутылкой хорошего грузинского вина – и превратилась в серьезный заговор, с каждым часом обраставший деталями и становящийся все более логичным, мне все еще не удавалось окончательно смириться. В чем Борис, несомненно, обвинил бы мое буржуазное воспитание, и был бы, несомненно, прав.

Когда мы возвращались на работу, он настоял на том, чтобы войти после меня, сначала заглянув в столовую.

— Лучше нам не появляться все время вместе, – пробормотал он, словно чрезмерно осторожный любовник.

Борис уже в полной мере воплощал этот заговор в жизнь.

* * *

Пять дней спустя Борис принял первое необратимое решение: за месяц уведомил «Радио Свободная Европа» об уходе. Для человека в его положении, без гражданства и доходов, это был радикальный шаг, однако самонадеянный Борис уже настолько уверился в успехе нашего безумного проекта, что отбросил малейшую осмотрительность.

Его решение было продиктовано получением в то утро быстрого ответа от мадам Татаны Бернштейн, чьи безупречные английские фразы были аккуратно напечатаны на листе почтовой бумаги Королевского колледжа. В ответе она благодарила меня за письмо и, как я и ожидал, сообщала, что во время летних каникул планирует писать диссертацию, но тем не менее заинтересована в моем предложении по выполнению специальной переводческой работы. Она предложила встретиться ближе к лету, чтобы обговорить подробности.

Это письмо вызвало у Бориса прилив бурного энтузиазма. Вернувшись домой, он принялся за работу, собирая то, что называл «мобильной базой данных». Несколько сотен книг, журналов и стопок выписок из газет вновь оказались на полу гостиной, практически перекрыв вход в комнату, в которой он в течение следующих четырех недель изучал, переписывал, ставил отметки, сортировал и пересортировывал по папкам и делал заметки объемом в тысячи слов, а я чувствовал себя удручающе лишним. Мало того, что я мало чем мог помочь, поскольку большая часть работы выполнялась на русском, так я еще и до сих пор толком ничего не сделал, кроме абстрактного отказа от идеи собственного нового романа.

Борис дал мне почитать несколько книг о сталинской эпохе на английском и немецком и время от времени вручал пачку коряво напечатанных заметок на английском. Я тоже делал собственные записи, и недели через две считал себя достаточно хорошо осведомленным об основных событиях в Советском Союзе в период с конца войны до июня 1953 года, даты падения Берии – периода, который мы решили охватить в «дневнике». Его записи должны были идти в хронологической последовательности, но нерегулярно, и быть наполнены случайными размышлениями, заметками с аббревиатурами и саморазоблачениями, перемежающимися пикантными интимными историями, часто написанными в состоянии опьянения. О том, чтобы вставить компрометирующие подробности о нынешнем советском руководстве, Борис больше не заикался.