Книга Дневник Берии, страница 36 – Алан Эмлин Уильямс

— А я журналист! – крикнул Борис, хватаясь за бумажник. – Тише, тише! Видите, журналист! – воскликнул он, размахивая своим журналистским удостоверением, словно потрепанным сезонным абонементом.

Мужчина сделал движение рукой, и из дыма, словно по волшебству, появились два официанта. Я быстро встал и протянул одному из них немного денег.

— Пошли, Борис.

Светловолосый был очень спортивен.

Борис продолжал на них орать, пока я, спотыкаясь, вел его к двери и забирал наши пальто.

— Это возмутительно! Чертовски возмутительно! По выходным куча мелкобуржуазных свиней изображает латиноамериканских повстанцев. Это не настоящий ночной клуб – никто не носит галстуки.

Он продолжал кричать, когда мы вышли на улицу и сели в «ситроен».

На время дневники Лаврентия Павловича Берии были забыты.

На следующее утро я проснулся, ощущая странную эйфорию – подобного не испытывал с момента нервного срыва, – и выскочил из постели, даже не дожидаясь, пока Борис принесет мне кофе. Он уже позавтракал, и я заподозрил, что он не спит уже давно, потому что в гостиной опять появились признаки беспорядка: на полу выросла новая стопка книг, окруженная грудой газетных вырезок, разбросанных наподобие безумной мозаики. А когда мы уходили, я заметил, что два пакета русской машинописной бумаги исчезли из мусора, все еще стоявшего в коридоре.

Только когда мы сели в машину, он нарушил молчание.

— Помнишь, о чем мы говорили вчера вечером? – небрежно спросил он. – Ну, я еще немного об этом поразмыслил. О проблеме языка – о мингрельском диалекте, на котором говорил Берия. Что ж, думаю, у меня есть решение. Я знаю группу пожилых грузин в Париже, которые держат очень хороший ресторан. Как минимум один из них должен быть мингрелом, а у большинства есть пишущие машинки с грузинским шрифтом – все грузины любят писать в свободное время. Преимущественно стихи. Ты знаешь, что в молодости Берия писал стихи, хотя они никогда не публиковались? Даже Сталин, когда учился в семинарии в Тифлисе, говорят, баловался стихами.

— Подожди! – воскликнул я. – На каком диалекте, по-твоему, говорил Берия?

— На мингрельском.

— Боже мой. Одна русская, вернее, грузинская девушка только что получила временное место в Королевском колледже Кембриджа. Помню, я читал о ней в газетах. Тогда это вызвало большой резонанс, ведь мой старый добрый колледж сдался под натиском женского движения, хотя она, похоже, девушка умная. По словам одного моего приятеля, всех старых преподавателей в колледже она дразнит, цитируя слова Сталина: «Нет такой крепости, которую не могли бы взять большевики!»

— Значит, она чертова коммунистка?

— Совсем наоборот. Пару лет назад она эмигрировала из России в Израиль, выйдя замуж за врача-еврея. Но муж погиб в Шестидневной войне, и теперь она одна, пишет диссертацию о русской диссидентской литературе.

— И ты говоришь, что она мингрелка?

— Конечно. Я этого слова никогда раньше не слышал, и поэтому оно врезалось мне в память.

— Боже мой, если ты прав! Как ее зовут?

— Бернштейн, Татьяна Бернштейн.

— По-грузински будет Татана. Ты с ней знаком?

— Нет.

— Похоже, ты много о ней знаешь, – подозрительно заметил Борис.

— Я был заинтригован. Она утверждает, у нее романтическое прошлое – в юности она училась в одном из лучших балетных училищ Москвы. И она очень даже симпатичная, судя по фотографиям.